Хочу уйти, уйти из мира;
Мне скучно, плачу я, скорблю;
Молчит моя подруга‑лира,
Хочу я петь и не пою.
Хочу я жить, хочу молиться,
Хочу любить, хочу прощать,
Хочу!.. Душа болит, томится,
И сил не знаю, где мне взять.
Гляжу на мир… Весь он прекрасен,
А в нём какое зло кипит!
Коснеет он в грехах, ужасен!
Завет Христа попран, забыт.
Нет! Нет! Я не могу, довольно,
Довольно жить! Во мне нет сил,
Я плачу горько, мне так больно,
Я весь в страданье изныл!
К. И. Мельниченко
Но не все Лот потерял, живя в Содоме. Из всего, может быть, что он слышал от своего дяди, у него осталось только гостеприимство. Он ни один раз видел самое искреннее усердие дяди принять бескровных и обездоленных странников. Он видел, как старик препоясывался и наклоняясь умывал пыльные ноги тех, которых он вводил под кров своего шатра.
И смотрите, как глубоко запечатлелось все это в душе племянника. Он, когда сидел у ворот Содома в качестве судьи и разбирался в отвратительном содомском болоте всех мест, чтобы встретить их, поклонился лицом до земли, и сказал тоже, что когда-то сказал Авраам: „Государи мои! Зайдите в дом раба вашего, и ночуйте, и умойте ноги ваши, и встанете по утру и пойдете в путь свой“.
Какое чудное качество —страннолюбия. Ап. Павел пишет христианам, чтобы они не забывали „страннолюбия“ (Евр. 13: 2). По всей вероятности, апостол замечал некоторых, что они забывают это. О благотворности этого великого дела Божия апостол судил не по слуху ушей, а, будучи постоянно сам странником и скитальцем в мире, был счастлив и благодарен, когда кто-либо давал приют и отдых его усталой главе. Потому мы и замечаем с какою похвалою он отзывается о тех, кто принимает странников (Рим. 16: 23).
Некоторые христиане не потому не принимают странников, что они забывают; о... нет! А потому, что не хочется принять. Ведь это лишнее беспокойство и расход. Лучше всего, — идет странник, отвернуться от него, сказать, что дома нет и т. п.; а если в собрании есть приезжие братья, то постараться поскорее ускользнуть домой, как-бы не замечая никого. Даже не подойдет и поздороваться с братом или сестрою, ибо если поздороваться, то нужно и пригласить к себе в дом.
Да, не многие хотят в церкви занять место Гаия. В проповедники, в певцы и вообще иметь почетное место в церкви много охотников, но быть Гаием — нет расчета. Но, слава Богу, есть и Гаии, которые получают от страннолюбия великое духовное благословение и радость, с чем не может сравниться никакое земное богатство. Ибо и Авраам чрез страннолюбие оказал гостеприимство Ангелам. И Господь наш Иисус Христос, будучи Сам странником на земле, нуждался в приюте. Ему некуда было и голову Свою приклонить.
И указывая на самые главные признаки истинного христианина, Господь говорит: „Я был странником, вы меня приняли“. „Как сделали это одному из меньших сих, то сделали Мне (Мате. 25: 35, 40)“. „Да, как радостно принимать Господа! Ревнуйте о странноприимстве“ (Рим. 12:13).
Благодаря гостеприимству, Лот принял к себе Ангелов, которые пришли его вывесть из Содома.
Блаженны также и те, которые хотя еще живут в Содоме, но принимают в свои дома служителей Божиих —проповедников Евангелия. Ибо можно ожидить, что эти люди будут спасены. Тем же, которые не любят детей Божиих и не принимают тех, которые возвещают путь спасения, там трудно ожидать хорошего.
Но вот, зашли служители Божии к Лоту, чтобы возвестить скорый суд над Содомом и указать путь к спасению всем, желающим быть спасенными. Как же отнеслись содомляне к вестникам спасения?
„Еще не легли служители Божии спать, как городские жители, содомляне, от молодого до старого, весь народ, со всех концов города, окружили дом“.
С какою целью они собрались? На молитвенное собрание, чтобы послушать о спасении? О, нет! Они собрались глумиться и издеваться и бить служителей Божиих. Они говорят Лоту: „Где люди, пришедшие к тебе на ночь? Выведи их к нам“.
Лоту было жаль дорогих гостей. Он стал уговаривать содомлян, чтобы они не делали никакого зла им, и согласен был пожертвовать двумя своими дочерьми, лишь-бы сохранить гостей. Но содомляне, упрекнув его, приступили к нему и решили выломать двери и забрать странников.
В какую ярость пришел дух злобы, когда дело дошло до спасения людей.
Но удивляться этому не приходится, потому что исконный враг Божий и враг каждой человеческой души ведет постоянную борьбу против Бога и вселяет полную ненависть в сынах противления к Богу и Его детям.
Кого из пророков не гнали и не убивали дети мира сего, находящейся во власти диавола?
Посмотрите, когда пришел в мир для спасения всех грешников Сам Сын Бога живого, то страшно встревожился Ирод — преданный и тщеславный слуга сатаны и весь Иерусалим с ним.
Стали искать родившегося Мессию, чтобы погубить Его.
Не лучше было и с Апостолами. Во всяком месте их гнали, сажали в тюрьмы и т. п.
Один раз Ап. Павел с Силою пришли в Осссалонику. Их принял в свой дом один из братьев, по имени Иасон.
Всем грешникам они „открывали и доказывали, что Христу надлежало пострадать и воскреснуть из мертвых и что сей Христос есть — Иисус.
Сейчас-же неверующие, взявши с площади некоторых негодных людей, собрались толпою и возмущали город, и, приступивши к дому Иасона, домогались вывести Апостолов к народу. Не нашедши же Апостолов, они повлекли Иасона и некоторых братьев к городским начальникам, неистово крича, как безумные, что эти люди —всесветные возмутители, пришли и сюда возмутить народ Иасон принял их. И старались внушить власти, что Апостолы, не только разрушают древнюю религию с её преданиями, но что они и политические преступники, „они поступают против повеления Кесаря, почитая другого царем—Иисуса“ (Деян. 17: 1—8). И, таким образом, встревожили народ и городских начальников, слушавших их.
А в Иерусалиме в одно время собравшаяся толпа евреев, руководимая священниками и, поднявшая адский крик, говорила на Апостола Павла: „Истреби от земли такого, ибо ему не должно жить“. Между тем, как они кричали, метали одежды и бросали пыль на воздух, крыспость и бичевать его (это страшные пытки).
Не лучше и теперь мир встречает проповедников Евангелия. Убедиться в этом можно очень скоро. Возьми Евангелие в руки и пойди в сами неверующие развратные села и деревни, начни читать им слово Божие, которое осуждаим путь к распятому Христу, в Котором они могут найти полное прощение и омытие грехов — и ты узнаешь, что дух сатаны и теперь действует также, как и в Содоме и в Осссалониках. Ибо дух злобы не хочет так скоро отпустить своей жертвы.
Но Господь не прекращает Своей заботы, когда многие не принимают Его любви для своего спасения. Он продолжает возглашать: „Кто жаждет — иди ко Мне и пей!“. И находят люди, гомяшиеся жизнью, обездоленные, грехи которых принизили и повергли во прах, но неимеющие все сии силы освободиться от тяжести греха и от его власти над собою, хватаются за Христову любовь, проявленную на Голгое и верою усваивают прощение грехов, напиваются воды спасения и выходят из Содома — из мира.
Так сделалось и с Лотом. Когда никто из Содомлян, даже никто из его замужних дочерей, зятьев и внучат не согласились выходить из Содома, он решил выйти, ибо поверил служителям Божиим, что Содом должен быть истреблен.
Хотя, правда, не без препятствий и не без пагубной медлительности, которая и теперь во многих людях находит почетное место.
Лот медлил выходить из Содома.
Почему?
Да очень просто: слишком больший связи у него были с Содомом.
А именно: долголетнее пребывание в Содоме; его почетная должность — городского судии; близкие родственники, которые отказались с ним выходить; его дом, который он с радостью приобретал и все имущество его, находившееся в Содоме, с которым он должен навсегда проститься и т. п. Все это очень удерживало, как тяжелый якорь упившийся за Содомские берега. И нужно было много сил, чтобы поднять этот якорь, а у Лота этой силы не было.
И если-бы не ангелы, которые начали торопить его и даже взяли его, жену его и дочерей под руки и повели из города, если бы не они, то Лот, во всяком случае, не мог-бы покинуть Содом. В Содом он всегда сам заходил, но выйти из него сам он не имел возможности. Первый раз его арестованного, этапным порядком, вывели из Содома воины Амрафела царя Сеннаарского, но это было не на долго и Лот опять вернулся в Содом. Ибо невозможно и теперь грубою силою заставить человека служить Богу и верить так или иначе. Насилием только можно сделать лицемерного и подлого раба, но во всяком случае не истинного христианина.
Теперь-же, т. е. второй раз, Лоту нужна помощь Божия; ее и послал Господь чрез ангелов. Один из которых был Сам Владыко-Господь наш, впоследствии пришедший во плоти на землю для спасения рода человеческого. При том, когда Господь спасал Лота, то дал ему одно очень важное повеление, которое, к сожалению, Лот не мог выполнить.
Мне кажется, что Лот всю свою остальную жизнь скорбел об этом.
Повеление заключалось в следующем: „Кто у тебя есть еще здесь? зятья, сыновья твои, дочери твои, и кто бы ни был у тебя в городе, всех выведи из сего места.
Это повеление относится к каждому верующему и теперь.
У тебя, дорогой мой брат и сестра, есть родственники не обращенные, их нужно спасти, их нужно привести к Иисусу, их нужно убедить притти. Иначе они погибнут. Иль тебя их не жалко!
У дитя Божия не может быть, и не должно быть равнодушие и безучастности, когда мир гибнет. Посмотрите на самарянку, она, как только узнала своего Спасителя, бежит и свидетельствует о Нем другим.
Андрей идет и зовет брата (Иоан. 4) своего Симона.
Бывший бесноватый бежит к своим, в потом в десять городов и всюду проповедуют о Христе.
Будь и ты, мой друг, похож на ревностных слуг Христа. Не довольствуйся лишь только своим спасеньем, но жалей и других, которые гибнут, как гибнут ты.
Большой интерес заключается в том, как ангелы вывели Лота из Содома и беседы вали с ними, но об этом мы поговорим в следующем №-р.
(Продолж. будет).
Бытие 42:25-28.
ДАРОМ (Продолжение. См. № 3).
Не понятно было братьям Иосифа, что должно было означать то, что они нашли в своих мешках деньги, которые уплатили за хлеб. Они не поняли, но мы можем это легко понять и при этом получить для себя полезный урок.
Иосиф не желал взять деньги от своих братьев, потому что он, как правитель страны и права купца, имел на то право, желал им подарить этот хлеб, почему и не взял с них платы. И если Иосиф не взял никакой платы, то тем более Царь, надо царями—Спаситель наш Христос не хочет от нас никакой платы!
Он не продает, а даром дает! Известно ли тебе это? Многие еще, многие это не знают. Множество, именующих себя христианами, держатся еще того мнения, что Господь продает спасение. И если им сказать, что за спасение Господь никакой платы не требует, то они приходят в такой страх, в какой пришли братья Иосифа, когда увидели в своих мешках деньги.
Чем, обыкновенно, люди хотят уплатить Господу за спасение? Хождением по далеким местам, постами, молитвами, жертвованием денег на благотворительный цели и пр. Делая все это, они думают: теперь я имею право на спасение, потому что много сделал, много уплатил или заслужил.
Ах, как мало еще знают эти люди Иисуса! Таких христиан „которые заблуждаются не зная писаний“ (Мате. 22, 29) имеют свои девизом „слово „заслужи“ или же иначе —„дай Богу“, еще очень много! Они думают, что если человек хочет быть спасенным, то должен то и то делать, туда и туда сходить, столько и столько дать, и тогда уже Господь даст ему Свое спасение: будет его благословлять, охранять его от всякого рода зла и пр.
Не правда ли, читатель, тебе встречались уже люди, которые так думают, или, быть может, ты сам еще такого мнения? Дорогой друг, хочешь ты знать, с чем можно сравнить такое воззрение? Не обижайся если я тебе это скажу! Такое воззрение не христианское, а языческое! Так думают только язычники.
Язычник приносит своему богу какую-нибудь жертву—овцу, петуха или еще что нибудь другое и потом думает, а другой раз и прямо скажет: „Ну, вот я принес тебе жертву, теперь я буду от тебя, бог, ожидать, чтобы ты исполнил мою просьбу и мое желание!“ А если это не исполняется, то случается, что проситель разбивает своего бога и бросает его в огонь. Так делает язычник а не христианин? Хотя в точности он так и не поступает, но часто так думает. Человек исполняет свои религиозные обязанности, а потом ожидает от Господа благословений, защиты и всего проч. А если вместо благословений случится скорбь, несчастье, смерть, разлука с дорогим существом, тогда что? Тогда упрек Богу. „Чем я это заслужил? Разве я не делал доброе, разве я не служил Тебе, разве я не давал Тебе?“ Приходить не редко в ярость, в отчаяние, а в конце концов—к заключению, что нет никакого Бога.
Дорогой друг, какую разницу ты находишь здесь между язычником и христианином? Неправда ли, почти что никакой? Но если язычник этого не знает, то мы, христиане, должны знать, что истинное христианство, именно, и заключается в том, чтобы спасение не заслуживать, а даром брать из полноты Божьего милосердия и любви к нам. Так что, если девизом христианства не основывающегося на слове Божием есть—„заслужи“, то девизом христиан, основывающихся на св. Евангелии, должно быть,—„даром бери“!
„Даром бери“, говорит нам слово Божие (Ев. Иоан. 3, 16).
„Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына своего единородного“.
„Но что из этого, если Бог и дал Своего Сына, но нет желающих взять Его и принять Его в свое сердце? Сущность истинного христианства и заключается в том, чтобы этого Сына Божия Спасителя Христа взять и принять в себя. Поэтому и написал св. Апостол Иоанн: „А тем, которые приняли верующих во имя Его, дал власть быть чадами Божьими“ (Иоан. 1, 12). „И если Господь дает нам Сына Своего, как с ним не дарует нам и всего?“ (Римл. 8, 32). О, Господь всегда готов давать нам, если-бы мы были настолько готовыми всегда брать от Него! И может ли быть на свете что-нибудь легче того? Даже маленький ребенком может это сделать. Итак, дорогой друг, иди к Нему и бери, бери так, чтобы ты мог вместе с апостолом Иоанном воскликнуть: „И от полноты Его все мы приняли и благодать на благодать“ (Иоан. 1, 16). Во имя Господа прошу тебя, кто бы ты ни был, если ты идешь к Иисусу за чем-нибудь, то оставь твои деньги и все твое дома.
Он только даром дает, чего бы ты только не пожелал от Него для души твоей или тела,— все, все Он только даром дает.
(Продолжение следует). (Р. Д. X).
(Рассказ)
Вечерело... Большое и когда‑то богатое село Зыбино, стоявшее на красивой извилистой речке Зыбь, по случаю праздника было особенно оживлённо. Заходящее солнце прощальными лучами уже озаряло землю, но на улицах ещё было много народу.
Где‑то раздавалась ухарская песня, а с противоположного края села неслись звуки гармоники. Около дома одного из зажиточных собравшаяся толпа народа оживлённо разговаривала. Особенно громко кричал довольно пожилой, высокого роста мужчина; при чём он то и дело размахивал руками и энергично кому‑то грозил кулаком. Можно было подумать, что этот спор окончится дракой, которая кончается примирением с четвертью водки, а потом опять дракой и вновь примирением.
— «Ребята, — говорил он, — так не правду ли я говорю, что он зазнался? А я ещё по‑товарищески встретил его в воскресенье: ну, мол, идём выпьем! Так он, братцы мои, что же бы вы думали? „Нет, — говорит, — я не пью и тебе не велю!“ Ишь, мол, где это научился такой премудрости? А он так‑то смешно: „Я, — говорит, — это читал в Евангелии и пить, говорит, в праздник недостойно христианина“. Ах ты, говорю, штунда проклятая! Дела, нешто мы нехристи, что не знаем, что нам? Повернулся, да и был таков. Что ж мы, дураки, что он нас учит? Что мы не жили без него? Правду ли я говорю, братцы?»
— «Верно, верно, Егорь!» — подхватили присутствующие.
А поощряемый Егорь ещё громче кричал, размахивал руками и ругался.
Это бы продолжалось, быть может, и долго, если бы их внимание не обратилось на телегу, выехавшую с противоположного конца села. Она проехала мимо них. Сидевший в ней старик и правивший лошадью молодой парень поклонились мужикам и, что‑то спросив у встретившейся женщины, поехали к концу села и остановились у крайней хаты. Старик слез, подошёл к окну и, постучав, спросил:
— «Здесь?»
— «Здесь, здесь», — послышалось изнутри, и в дверях показался молодой мужчина. Спешно сбежав с крыльца, он, с просветлевшим лицом, кинулся к приехавшим.
— «Здравствуйте, дорогие братия!» — приветствовал он их, и блестевшие на глазах слёзы показывали, как он был рад, как много счастья принесло ему это посещение.
— «Ну, что? — говорил задорно Егорь. — Видели наших? Вот вам и раз! Вот поверьте, что это штундовский поп с сыном, я хорошо их знаю. Погодите, они теперь дадут о себе знать, вспомните мои слова, да будет поздно!»
Словно очнувшиеся, мужики разом всё загомонили. Слов разобрать было невозможно. Только голос Егора громче всех и с каким‑то озлоблением выкрикивал:
— «Проучить их надо! Что ж мы?»
Долго ещё раздавался шум. Мало‑помалу все разошлись.
Ночь покрыла землю. Постепенно стихала несшаяся издали песня. А через час только колотушка сторожа нарушала эту мёртвую тишину.
II
Из хаты Александра Боброва в щель закрытого ставнями окна падали на землю полосы света, показывающие, что здесь не спят. Здесь было не до сна. Знакомые уже нам старик и юноша вели оживлённый разговор. Если внимательно присмотреться к этим людям, находившимся там, то невольно бросалось в глаза, что в них кроется что‑то таинственное, отличающее их от других; как будто бы они были давно уже знакомы все и увидали друг друга не вчера, а уже несколько лет тому назад. На лицах виднелся отпечаток какой‑то радости. Каким‑то миром веяло от них. Отпечаток этого мира был виден и на лице бледной, истомлённой, как видно, долгой болезнью, молодой женщины, хлопотавшей что‑то по хозяйству.
— «Да, дорогой брат, — говорил Александр, — тяжело тогда было».
Он провёл рукою по лбу, как будто бы то тяжёлое время снова переживалось им. Сказал он и задумался.
— «Отец мой, живший после смерти матушки три года, помер, и я стал полным хозяином в доме. При его жизни я был примерным хозяином. А потом, почувствовав волю, я стал понемногу, сначала просто так себе, выпивать. Родители были старообрядцами, и отец мой был трезвый человек. Я не думал, что это доведёт меня до пьянства, а просто пил, потому что все пьют. Вы заметили, что у нас в селе, бывшем когда‑то богатым, — три кабака. Время шло. Случился неурожай, который сильно повредил хозяйству. Но, несмотря на это, я пил больше и больше. Ни слёзы, ни просьбы жены не помогали. Я оправдывался тем, что всё равно мне не быть богачом, пью я или нет. Так я говорил, а на самом‑то деле водка вошла уже в привычку. Осенью у меня украли лошадей, и с горя я ещё больше запил. Без лошади крестьянин — не хозяин, и всё шло ниже и ниже. А потом вымерз хлеб. Я пришёл в отчаяние: впереди грозила нищета, решил идти искать работы на сторону. На одной из станций мне дали место сторожа. Нашлось много товарищей, и я, как прежде, стал пить. Денег детям и жене я не посылал. Да их и не было: 20 рублей, получаемых мной, мне не хватало на водку. Домой идти не было никакого расчёта. Что там меня ждало? Больная жена и ходившие по миру дети. Я плакал, когда приходил в сознание, но помочь им не мог. Я гнал мысль о них от себя и опять пил, пил, чтобы забыться, не думать и не слышать о них. Подходила весна. За пьянство меня рассчитали. Я кое‑где работал, но заработанных денег мне едва хватало на водку. Мало‑помалу я окончательно пал. Всё, что было святого в моей душе, — вера в Бога, долг по отношению к семье, — всё было забыто, всё затоплено, залито вином.
Я, как сейчас, вижу всё это. Был тихий, тёплый вечер. Прошла уже Пасха. Я бессильно шёл по улице. Вдруг до моего слуха донеслось пение; я как раз проходил мимо того дома. Окно было открыто. Я замедлил шаги и заглянул в комнату. Пело несколько голосов; я ясно видел, что там были мужчины и женщины. На свадьбу, похороны или крестины это не было похоже. Заинтересовавшись, я дошёл до конца улицы и вернулся, чтобы пройти снова. Как раз в это время туда зашли женщина и старик. Я пошёл за ними. Робко отворив калитку, я поднялся на крыльцо и вошёл в сени. Двери в комнату были открыты. Я встал к стене в сенях у самых дверей. Кто‑то говорил, я прислушался.
— «Он был на пути к небу, но пришёл диавол и похитил семя добра, а вместо него посеял злые плевелы — склонность к пороку».
Он говорил внятно, и слова как будто бы отпечатывались в душе. Словно про меня, подумал я. И что‑то знакомое, но давно забытое поднялось в моей душе. Следующих слов я не слышал.
— «Стойте, держитесь веры, не давайте места в сердце горьким плевелам!»
Он кончил. Я стоял, как во сне. В ту же минуту кто‑то начал петь. Постепенно, как бы набираясь силы, звуки росли. Прекрасные, дивные слова псалма неслись по комнате. Что‑то мощное, захватывающее душу было в них.
— «Только в Боге успокоится душа моя, у Него спасение моё!» — пели они.
И вся моя жизнь, всё прошлое, словно освящённое изнутри, встало предо мной. Я почувствовал, что я далеко ушёл от Бога; и желание чего‑то лучшего, горечь о прошедших днях, навсегда потерянных днях наполнили мою душу. Я переступил порог. Они кончили и все встали на колени. Я тоже встал, но я не мог молиться: я рыдал, как ребёнок. Не знаю, долго ли я стоял так, ничего не видя и не слыша, словно в забытьи. Я очнулся, когда стоявший передо мной человек дотронулся рукой до моей головы. Комната была пуста.
— «Вы что, дорогой мой?» — обратился он ко мне.
Я ему всё сказал. Он дал мне Евангелие и, помолившись за меня, проводил до калитки. С этого времени я стал другим. И всё стало другим по отношению ко мне. Каково было удивление моих товарищей, когда я не пошёл с ними в трактир. Я, с помощью Господа, принялся за работу. Через три месяца, скопив денег (конечно, братья много мне помогли), я поехал домой. Много сил стоило мне поправить совсем упавшее хозяйство. Посеял хлеб. Господь благословил меня. И вот теперь, по Его великой милости, я живу вот уже другой год здесь и ни в чём не чувствую недостатка.
— «Да! — сказал старик. — Дивны дела Господа. Поблагодарим же Его».
Они все опустились на колени. Среди ночного безмолвия неслась горячая благодарность Пресвятому Творцу, так премудро устроившему всё.
III
После этого события прошло две недели. Слух, что к штунде приезжал свой «поп», скоро облетел село. А вскоре стало известно, что Павел и жена его Марфа Стрижовы тоже штундисты. Этот слух подтвердился, когда на общественном сходе было выставлено ведро водки и приглашённый выпить Павел отказался, заявив, что пить больше никогда не станет.
— «Да что ты, аль вправду перешёл в штундисты? Полно, друг, опомнись!» — говорил Павлу подвыпивший сват.
К ним подошёл ещё один, и они всячески старались уговорить его выпить.
— «Нет, — сказал Павел, — вы опомнитесь! Это вы пьёте слёзы своей семьи, а я теперь уже не тот. Я не перешёл в штундисты, как вы говорите, а уверовал в Евангелие».
— «А! Так ты ещё говоришь!» — раздалось сзади их.
И здоровая рука уже знакомого нам Егора опустилась на голову Павла. Все как будто бы этого и ждали. Все бросились на Павла. Произошло что‑то такое, что невозможно было описать. А когда уже убитого Павла унесли домой, разъярённый Егор долго ещё кричал:
— «Что, не говорил я вам, вот теперь и поздно! Пришла беда, отворяй ворота! Вы что думаете? Теперь дочь Марфы и парень, также, считай, что штундисты. Всех, всех смету! — кричал он, грозя кулаком в сторону, куда унесли Павла. — Святоши проклятые!»
Над селом словно туча нависла. Говорили, что у Александра в воскресенье сходятся Павел с семьёй и молятся по‑своему.
Кончился август. В селе Зыбино кончили уборку хлеба. Молотьба кончилась. Настала осень, потемнело небо, и дождём заплакали тучи по ушедшей весне. Ночи стали долги и темны. В одну из таких ночей, когда ветер яростно рвал и далеко нёс по улице сдёрнутую с крыш солому, две фигуры, осторожно идя улицей, направились к концу села. Все спали. Через несколько времени там, где стоял дом Александра Боброва, поднялся столб дыма, и в ту же минуту разбуженные криком соседи в испуге выбежали из домов. В темноте ночи, бросая снопы искр в стороны, словно огромный костёр, пылал дом Александра Боброва. Взять что‑нибудь не было никакой возможности: всё было объято огнём. А в стороне, бледный, растерянный, смотря на это море огня, взявшего у него всё, стоял сам Александр.
— «За что, за что?» — шептал он, и крупные слёзы одна за другой медленно текли по его лицу.
В сетях пороков и неверия
Запутался весь мир,
И под личиной лицемерия
Чинит греховный пир.
Пир непотребный, гадкий, злой,
Пир зверства и крови,
Забыв о чистой и святой
Божественной любви.
Нет веры, святости и правды!
Осквернены хулой уста,
Изменила грязь неправды
Заветы чудные Христа!
Трофеи дьявола повсюду,
К нему ведёт широкий путь;
Простор дан злобе, лжи и худу,
Нет сил на Божий мир взглянуть.
Проснитесь, братья: дни идут!
Не спите — будет поздно!
Лежит тяжёлый узкий путь,
Спастись ещё возможно!
Скорей же в путь, скорей к Нему;
Спасенья дверь открыта.
Христос сказал: «Я всех приму!
О, братья, все придите!»
Ты влек меня, Господи, - и я увлечен. (Иер. 20:7). — Что для меня было преимуществом, то ради Христа я почёл тщетою… от всего отказался и всё почитаю за сор, чтобы приобресть Христа. (Филиппийц. 3, 7, 8).
Призывая благословение Божие на всякого, читающего эти строки, чтобы мой искренний рассказ о моём обращении к Господу и Спасителю Иисусу Христу мог дать толчок к исканию, к решимости и разрешению мучающих душу вопросов о жизни, её смысле, пути и целях — тем большим и малым, простым и знатным, что выброшены на улицы и переулки жизни или стоят в раздумье на перекрёстках дорог, не зная, что избрать: коня ли потерять, т. е. свою славу и внешнюю красоту, или жизнь потерять, если пойдут налево, или тем, которые свалились в изнеможении под изгородью и не подозревают, что они очень близко подошли к спасению — они обессилели, и им остаётся молиться Спасителю, — и, вместе с тем, исполняя просьбы некоторых, просто и коротко излагаю я мою жизнь и обращение ко Христу, чтобы это послужило живым свидетельством силы, жизни и славы Евангелия Господа нашего, Иисуса Христа, в наши дни.
Первые годы своего детства я провёл в обстановке корейской деревни, там, далеко — у Тихого океана, почти на границе России с Кореей. В деревушке Адами стоял батальон, в котором служил мой отец — офицер; его я не помню, так как он умер, когда мне было всего около года.
Затем вспоминаются дни жизни в городе Хабаровске, на Амуре, где мы немного терпели нужду; а затем мать вышла вторично за одного офицера, который был сначала в отставке, а потом получил назначение на остров Сахалин.
Пост Александровский, дикая природа, тайга, море Татарского пролива, туманы, пароходы, транспорты, холодная зима, а также вся обстановка каторжного острова — врезались мне в память, может быть, на всю жизнь. Масса ссыльных, негодных, выброшенных за борт жизни людей, высокие заборы тюрем, люди, ходящие в железных цепях-кандалах, рудники, рассказы и новости о побегах, о подкопах, о наказаниях арестантов, подвиги их, похождения, свои герои — кто сколько раз бегал, как обижал других, рассказы о людоедах, как нашли у одного пойманного арестанта куски тела товарища, и т. д. — всё это пришлось вбирать и слушать моей детской душе. Но о Боге там я ничего не слыхал.
Как жутко теперь оглянуться туда и подумать о тех, кто там и теперь так живёт всю жизнь свою в такой среде, разговорах и преступлениях. Там — все почти ссыльные, кроме солдат и чиновников.
Оттуда я был отдан в подготовительную школу в гор. Хабаровске. Здесь быстро прошли три года учения, и затем я и мой брат, не простившись с родными, которые остались на о. Сахалине, отправились в город Омск, в западную Сибирь, где был кадетский корпус. Путешествие совершили в 50 дней по всему Амуру и реке Шилке на пароходе, а тысячу вёрст от г. Сретенска до реки Оби, где начинают уже ходить поезда Сибирской железной дороги, ехали на почтовых лошадях.
Годы учения в корпусе прошли однообразно.
Кадетская жизнь в закрытом военном корпусе была скучная: держали в заперти, относились сравнительно хорошо, но не было попечения о том, чтобы развить воспитанников, вникнуть в их запросы и ответить им на всё интересующее их. Мы были предоставлены самим себе — и всё время заполняли или играми, или чтением. Помню, было скучно и тоскливо, особенно тогда, когда многие разъезжались на лето по домам, а мы, несколько десятков кадет, оставались скучать вдали от родных всё лето — и не одно, а каждый год. Забор лагерей был границей, отделяющей нас от мира, и мы с братом часто, облокотившись на забор, смотрели на прохожих и проезжающих мимо и поддерживали друг друга ободрениями. В последний год мне пришли, кажется, первые мысли о том, что мне не идти по той дороге, которая была передо мною открыта — военная карьера; мне хотелось прийти и посетить Омск бедняком и странником, а не офицером. В 1901 году я вошёл в стены военного Михайловского артиллерийского училища в гор. С.-Петербурге и переодел кадетский мундир на простую солдатскую форму юнкера. Здесь жизнь была новая. Занятия были серьёзны. Отношения, внешние условия были хорошие, хотя и строгие. Учились все почти хорошо и старательно, потому что в это училище шли лучшие ученики из корпусов. Эти годы училища особенно мне дороги вспомнить потому, что здесь я и мои товарищи могли слушать лекции священника Г. Петрова, который был законоучителем в училище. Его фигура, тихая, ровная речь, доброе и серьёзное лицо привлекали нас к нему; мы внимательно слушали его лекции и дорожили его часами. Он оставлял в стороне курс Закона Божия, а постоянно говорил трезвые речи о жизни, о Евангелии, о Христе, и, может быть, его речь, приправленная солью, многих сохранила от разврата и других язв столицы. Но всё это для меня лично не было ещё ясно, хотя я усваивал, что это несравненно лучшее в жизни. Хорошо кончив курс, я имел преимущество и право остаться на третий год в училище для лучшей подготовки; в артиллерийскую академию дорога была открыта; но здесь опять то внутреннее чувство пришло с вопросом — зачем это тебе? И после короткой борьбы, уже с третьего курса я подал докладную записку о выпуске меня в офицера.
Да, у меня же было всё на месте, и я получил право на приз. Когда нас выстроили, меня вызвали вперёд, и я из рук великого князя, генерал-фельдцейхмейстера артиллерии Михаила Николаевича получил золотые часы с цепочкой, стоимостью в 75 руб., и значок на мундир — две скрещённые пушки.
Звонкие шпоры, офицерский темляк, две белые лычки на погонах, часы и значок на мундир, звание третьекурсника — всё это были мои преимущества.
Выйдя в офицеры и пробыв в г. Рязани около месяца, я поехал на Дальний Восток, где находился один дивизион 35-й артиллерийской бригады. Попутно заехал домой к родным и пробыл у них один месяц. За десять лет я их видел два месяца; за 18 лет я их видел три месяца; а теперь я их более не увижу на этой земле, потому что они отошли в вечность. Господь не позволил мне видеть их по моём обращении к Нему.
Что Он делает — теперь я не понимаю, но уразумею после. Не прошло и двух месяцев, как была объявлена война с Японией — и мы все закопошились. Началась мобилизация. Думать было некогда: нужно было учить солдат, лошадей, изучать новые орудия, готовиться к встрече с японцами. В числе первых пошли мы в Маньчжурию и, долго простояв у Японии, под большой горой, мы двинулись на юг, а 1 и 2 июня вступили в первый бой у Вафаньгоу. Здесь явились новые ощущения и картины. Природа юга и погода были отличные и совсем не говорили о войне и о близости смерти. Но гул от пальбы и раненые отрезвляли нас, и особенно, когда стали петь около ушей пули и проносился артиллерийский снаряд. Мы были новички в войне и палили прямо перед собой по кустам и хребту горы; в бинокль ничего нельзя было разобрать, а японцы были где-то близко, и одного за другим 4–5 солдат и моего старшего офицера они выбили из строя. Я остался невредим. К стыду нашему сказать, тогда много было напутано свыше, и нам пришлось отступать, потому что нас обошли с другого края. Проливной дождь помочил и нас, и японцев, потушил нашу ссору и отнял возможность у них преследовать нас. Мы отступали с большими трудностями, тащили на измученных лошадях наши пушки и ящики. Далее, перед глазами прошли другие встречи, переходы, трудности, испытания, бой под Ляояном, где мы опять были впереди и где едва ушли от японцев к Янтаю и дальше, к реке Шахэ. Затем наше неудачное наступление на Шахэ, зима в окопах, разделённые рекою и полосой земли в 2–5 вёрст с японцами, ежедневная охота друг на друга, стрельба и наблюдения — всё это составит особые страницы воспоминаний, и здесь они только отвлекут внимание от главного, — поэтому я их опускаю. Коротко замечу: я несколько раз был чудесно спасаем Господом от смерти — я любил ходить по окопам, брал только бинокль и с передовых постов смотрел на работы японцев, но рука Господня сохранила меня, и даже моё офицерское пальто осталось непорванным ни одним осколком.
После Мукденского боя мы отошли далеко к северу и стали окапываться там, но больше ждали мира, потому что всё то, во имя чего мы здесь воюем, надоело. В России идут беспорядки, мы терпим, и нас же обвиняют. Простояв в бездействии, мы получили весть о мире. «Долго несбывающаяся надежда томит сердце, а исполнившееся желание — как древо жизни». Так было и с нами. Весть о мире застала меня у дорогой мамы в г. Хабаровске, куда я отпросился в это время затишья на один месяц.
Как я был рад утешить её этой вестью. Она была покорна Господу, послав двоих сыновей на войну, и теперь горечь смерти миновала, но это было моё последнее свидание. Я уехал в Россию, а она потом была убита своим слугой-китайцем, подростком, наверно, с целью грабежа — и этого я не понимаю, но Он верен — уразумею после.
«При умножении скорбей в сердце моём утешения Твои услаждают душу мою».
За время этого затишья, в ожидании мира, каковы были нравы — пили и курили, хотя в артиллерии меньше и приличнее. Помню, что я не участвовал в этом, и даже моё влияние отразилось на нескольких товарищах. В палатке я прятал под подушку Евангелие и читал его. Оно лежало в вещах весь поход; я его плохо знал, разве нагорную проповедь, а стучалось. Поход выбил из головы моей все знания, и, когда я на станции столкнулся с французом, который искал коменданта, то я ему, вместо того чтобы сказать по-французски несколько слов, стал говорить по-китайски.
После мира зиму пришлось стоять в Маньчжурии у ст. Яоминь, в китайской деревне. Здесь я отдался делу воспитания солдат, стал заниматься с ними; поэтому раньше я был их товарищем, они относились ко мне хорошо, с любовью и доверием и были откровенны. По вечерам я подходил к ним и подолгу беседовал с ними обо всём у костра, или у орудия, или в окопе и землянке. Здесь у меня было время: я раздавал им брошюры, книжки нравственного содержания, знакомил их с социальным движением и волнением в России. Здесь было много хороших вечеров, и никто не мешал — мы были в глуши Маньчжурии. Книги мы доставали из г. Харбина, частью на свои, частью на казённые деньги. Отпуская солдат в запас, я прощался с ними сердечно и снабжал их своими деньгами. Пишу как было, чтобы читатель понял внутренний процесс тяготения души к добру и свету. Затем весной 1906 года мы вернулись в Россию, в гор. Рязань. Гроза прошла. Гром пальбы затих, и мы только вспоминали о минувших ужасах.
Здесь обстановка изменилась. Уроки войны были отчасти забыты. Потекла мирная жизнь; появилось мирное начальство со своими требованиями и смотрами; вместо здорового свежего воздуха Маньчжурии, свободы, простоты, частной инициативы явились уставы на службе; а в городской жизни — сплетни, удовольствия, развлечения, гулянья и театры с балами, — пахнуло сыростью и скукой от этой затхлой жизни, в этом тинистом болоте.
Я видел, что так жить долго я не могу. После двухмесячного отпуска и поездки на юг России, где я виделся с братом своим Александром, много передумав за это время, я вернулся с твёрдым намерением — бросить службу, потому что дольше служить мне не позволяла совесть.
Когда я подал рапорт о запасе, это привело всех товарищей ко многим разговорам. Я оставлял свои преимущества — доброе имя, уважение офицеров, звание боевого офицера, может быть, во всем безупречного, снимал с себя мундир, те боевые отличия (ордена, которые я получил за войну, я как-то стыдился носить, кроме красной ленты на шашке), содержание и пр. Все эти корабли я решил сжечь, чтобы назад не отступать. Так и сделал. С солдатами был откровенен, простился, роздал им Евангелия и подарил батарее на память толстую Библию, заложив её своими орденскими лентами. Освободившись от своих обязанностей, купил Библию и ещё книг в Москве и стал их читать. И, в ожидании ответа от Государя, жил в Рязани. Знакомые были удивлены и думали, что это пройдёт, звали меня в театры и на концерты, — и я ходил с ними, но в душе решение всё созревало.
(Продолжение следует.)
Никогда не забудет Всеволода Ивановича тот, кто знал этого служителя Божия, примерного брата во Христе, человека с кротким и молчаливым духом, самоотверженного работника, проникавшего в душу каждого человека. Я уверен, что глубоко останется в памяти у любящих Господа Иисуса Христа дорогой наш во Христе брат Всеволод Иванович!
В 1907 году, когда я приехал в Самару в мае месяце, брат Петров уже был молодым проповедником. Из беседы с ним я узнал, что мы с ним были обращены к Господу одновременно, то есть в марте 1907 года. Брат Всеволод Иванович крестился на Пасху одновременно с другими — кажется, всех 18 душ. С этого времени Самарская община особенно начала увеличиваться. Собрания были весьма благословенные, и брат Петров едва ли пропускал когда-нибудь, чтобы не говорить слово Божие с кафедры. Я, как одного возраста с ним, да и к тому же привязанный душой к брату, нередко старался иметь с ним общение наедине. Когда бы ни пришёл к нему — всегда у него открыты Библия, Евангелие и симфония. Евангелие и Библия были с заметками, тексты подчёркнуты, посему проповеди его были тогда основательны, продолжительны и заканчивались словом Божиим.
Были такие минуты в общении с братом Всеволодом Ивановичем, что, беседуя о Господе, о работе Его, я не мог оставаться сидя спокойно, а обнимал его и плакал, как дитя. Брат же, утешая меня, говорил: «Будь твёрд и мужественен, Господь и тебя избирает для дела Своего». Так и исполнилось! Аллилуйя!
Не скажу, что один я был близок к дорогому брату. И другие, призванные благодатию, были также близки к нему. Бывал я с ним на прогулке, и в лодке ездили — брат всегда хотел занимать место слуги. В Самаре я жил только 4 месяца, а потом поехал на родину в Пермскую губернию, где и остаюсь до сего дня, работая Господу со смирением.
В 1908 году меня посетили самарские братья и сёстры в количестве 9 человек, в том числе и брат Всеволод Иванович. Поведение их было скромное; собрания продолжались каждый день, и в продолжение недели было обращено четыре души. Брат Всеволод Иванович хотел, чтобы более было скромности во всём, как в пище, так и в одежде. Он носил одежду чёрного или тёмно-бордового цвета, опоясанную витым пояском. Всё это давало свободный доступ всякому из людей подойти и поговорить с таким проповедником. Во время пути на лошадях по плохой дороге брат Петров более шёл пешком, а когда садился, то на лавочку в коробке; а когда однажды телега свалилась, Петров показал из себя, что он офицер — оказался на ногах, а прочие лежат.
Переписка с братом Петровым не прекращалась, хотя я настойчиво просил посещать нашу местность. Но при многой работе около Самары брат Всеволод Иванович не мог получить свободу, хотя желание его было весьма велико посетить нас на севере. А далее он был избран пресвитером, и так как здоровье его было расстроено, то в последнем письме он сказал, что было и так, но, тем не менее, наша Рябковская община никогда не забудет о таком брате-работнике. Ему не безызвестны были умыслы сатаны, он побеждал его кровью Агнца и свидетельством уст, и не возлюбил настоящей жизни, а стремился к горнему и, одержав победу, наследует всё (Откр. 21, 7).
Блаженны мёртвые, умирающие в Господе!
Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут.
А мы что будем делать?
Взирать на кончину его жизни, подражать вере брата до пришествия Христа!
Мир праху твоему, возлюбленный брат! Да, мы встретимся с тобою над чудною рекою, в лучшей жизни — не земной! Аминь!
Быв военным, ты искал
Счастье, славу и металл.
На войне ты ослабел,
Видя груды мёртвых тел.
Пули со свистом пролетали
И тебе напоминали:
«Ведь с японцем — братья мы,
Только ты это пойми!»
Это так и отразилось —
В сердце резко изменилось.
Ты с тех пор искал удел
В жизни братской, мирных дел.
Встретив раз ты книгоношу,
Показал ему всю «ношу».
С виду — словно как монах,
А на сердце виден страх.
Книгоноша всё сказал,
Во Христе путь показал.
Ты с тех пор пошёл дорогой,
Не смущаемый тревогой.
Семь уж лет прошло с тех пор,
Ты всё жил со злом в упор.
В крови Агнца возмужал
И победу одержал.
Многих в правде укрепил,
Указав им Бога сил.
Все они теперь ликуют,
Во Христе все торжествуют.
Да и мне, брат, не забыть,
Как пришлось с тобою быть,
Как я плакал и рыдал,
Ты ж меня всё утешал.
Теперь ты лучше можешь знать
Про Христову благодать.
Я остался на земле:
Да будет дух на мне вдвойне!
О, мужайтесь, все друзья,
Нам печалиться нельзя.
Будем больше доверять,
Дело Божье продолжать!
Самара. 13 февраля 1914 г.
Дорогая в Господе и уважаемая сестра Мирия Адамовна!
Приветствую вас искренне! Много виноват я перед вами, что замолчал давно и не ответил на ваше письмо.
Все лето провел у Коншиной на кумысе, а потом вернулся домой, в Самару, откуда и пишу вам.
После лета еще были кое-какие силы, но скоро все израсходовалос и я еще крепче занемог. Уже давно ничего не могу делать: силы исчезли, сильно похудел — одни кости, никуда не выхожу. Прежде аппетита не было, исхудале, — теперь большой сравнительно аппетит; ем, но в прок не идет — желудок никак не направится, и много тяжелых дней переживаю.
Дыхание трудное, кашель, мокрота, ночи плохо сплю.
Вообще, дорогая сестра, хижина больше и больше разрушается. Писать почти перестал, потому что и это труда стоит — надо выбирать более здоровые дни; вот почему, между прочим, не писал и вам; да и так приходится много говорить о болезни и писать в разные концы одно и то-же, к чему нет охоты.
Болезнь удивительно томительная и длительная, разрушение идёт медленно и это очень трудно переносить. Сердце и молитва моя — к Господу, и Он укрепляет и утешаеть меня. Благодарение Ему, что Он даль мне покойное место и уход; материально я не нуждаюсь; все имею в Нем. Братья и сестры с любовью и сочувствием относятся ко мне и моей болезни. „Гость“ (журнал) у нас получают, но статей этих я не читал. Молю, чтобы Господь приготовил меня к встрече с Ним. Он один это можеть сделать. Кто усмотрит погрешности свои. Молю Господа, чтобы мне честно желать и жаждать идти к Нему на встречу и Его одного желать, как Он меня желает.
Молитесь о мне, чтобы Он укрепил мой дух и чтобы я был свободен от всякого страха смерти.
На этом я кончаю. Покройте любовью мою вину пред Вами.
Благословит вас Господь в вашем труде! Ваш наименьшый в Господе брат, Всеволод Петров.
Благодарю вас за сочувствие.
Да будет на всё воля Господа!
Два товарища
КОСТЯ. Здравствуй, дорогой Вася! С праздником! Христос Воскрес!
ВАСЯ. Воистину воскрес!
КОСТЯ. Какой сегодня великий праздник, не правда ли?
ВАСЯ. Да, это верно. Время свободное от занятий, все люди веселятся, нарядные.
КОСТЯ. Скажи‑ка, Вася, куда это ты идёшь?
ВАСЯ. Иду провести свободное время повеселей — в театр. А ты куда идёшь?
КОСТЯ. Я иду на собрание.
ВАСЯ. Это меня очень удивляет. Что это ты стал такой религиозный? Послушай, ведь это дело стариков, а нам, молодым, там нечего делать. Наше дело — веселиться, пока молоды, а когда постареем, ну тогда дело другое.
КОСТЯ. Нет, дорогой мой, ходить на собрания и молиться нужно не одним только старикам, но и нам. Нужно с юных лет отдаться Иисусу и служить Ему. В Слове Божием сказано: «Помни Создателя Твоего во дни юности твоей, доколе не пришли тяжёлые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: „Нет мне удовольствия в них!“» Ты вот скажи, почему ты празднуешь праздник Воскресения Христова?
ВАСЯ. Я праздную потому, что все люди празднуют, а также и мои родители.
КОСТЯ. А твои родители позволяют тебе ходить в театр?
ВАСЯ. Да почему же не позволять? Я с ними часто хожу в театр и в гости, где устраиваются увеселительные вечера, и мы там веселимся.
КОСТЯ. Вы веселитесь, но душа ваша этим не удовлетворяется: ей нужно не такое веселье. Екклесиаст говорит: «Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твоё радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за всё это Бог приведёт тебя на суд». Думал ли ты когда‑нибудь об этом?
ВАСЯ. Признаться тебе откровенно, я никогда об этом не думал: мне никто не говорил этого никогда.
КОСТЯ. Чему же учили тебя твои родители?
ВАСЯ. Как чему? Они учили меня многому, а также учили, как вести себя в обществе. Но этого я никогда от них не слыхал.
КОСТЯ. Пойдём, Вася, со мною на собрание?
ВАСЯ. А кто тебе сказал обо всём этом?
КОСТЯ. Мои родители, которые всегда ходят на собрание, и меня водят туда. Ну, пойдём.
ВАСЯ. А что там будут делать?
КОСТЯ. Будут говорить дети о том, как Христос приходил в этот мир греховный, страдал, умер за грехи наши и воскрес для оправдания нашего.
ВАСЯ. Ну, тогда пойдём!
Они поспешно пошли на собрание. Когда они вошли в дом, народу уже было много. Вася сел. На кафедру взошёл мальчик и стал говорить. Сперва это показалось Васе странным, но потом он стал прислушиваться: мальчик рассказывал, как Христос пришёл в этот греховный мир, страдал, умер за грехи людей и воскрес, чтобы оправдать их.
Вася был поражён: он никогда не слышал, что Христос умер за его грехи. Он слушал, как мальчики и девочки рассказывали удивительные истории о Христе. Когда все стали на колени, Вася тоже стал молиться — и обрёл радость, какой никогда не испытывал ни в театре, ни на других увеселительных вечерах.
Миша Бородин
В городе Борисоглебске, Тамбовской губернии, живёт одно, хотя и бедное, но глубоко верующее семейство. Состоит оно из четырёх человек: муж с женой и двое детей — дочка Верочка, 9 лет, и мальчик Женя, 7 лет.
Как я уже сказал, это бедное семейство жило в маленьком домике, поэтому не имело своей коровы, и дети были вынуждены жить без молока.
В бедной семье молоко считается лакомством, а для детей это главное и почти единственное питание.
Верочка с Женей часто завидовали своим товарищам и подругам, когда бывали у них и видели, как их матери давали им молочко. Идя домой, они говорили между собой: «Отчего наша мама не даёт нам молока? А как бы было хорошо, если бы мы пили молоко каждый день!»
Однажды они решили спросить свою маму: «Мама, почему ты нам не даёшь молока?»
Мама объяснила им, что молока у них нет, а нет потому, что купить не на что, и своей коровы нет по той же самой причине — нет денег, чтобы купить корову.
Затем их мать прибавила, что Господь усмотрит и даст молочко.
Верочка, как девочка весьма впечатлительная, серьёзно слушала слова матери. Она не раз слышала от мамы, что всё, что бы мы ни попросили у Иисуса, Он даёт нам.
«Мама, — вдруг говорит Верочка, — а почему бы не попросить Иисуса, чтобы Он дал нам корову?»
«Да, милая Верочка, конечно, нужно просить Господа», — утвердительно сказала мать.
В ту же минуту Верочка решила попросить у Иисуса корову и молочка. Она уединилась и, встав на колени, закрыв лицо ручками, громко произнесла: «Иисус, Ты ведь знаешь, что у нас нет молочка, и нам без него плохо. Прошу Тебя, дай нам корову, а то у папы нет денег покупать молоко. И Женя тоже хочет молоко есть. Иисус, дай, я буду ожидать! Аминь».
Вскоре после этой молитвы ей приснился сон, что Иисус дал им коровку красной масти, с лысиной. Она рассказала свой сон маме.
Её отец в это время был на работе у одного богатого и доброго помещика в имении.
Вдруг хозяин отзывает её отца от общей группы рабочих и ведёт на пастбище, где паслись его коровы. Указывая на одну хорошую красную тёлку, он говорит: «Фёдор Иванович! Эту тёлку Бог велел мне подарить для ваших деток. Примите её». И при этом вручает Верочкиному отцу аттестат на эту тёлку такого содержания:
Свидетельство
завода чистокровного симментальского скота Семёна Васильевича Миронова на хуторе Гайворонском, Донской области.
„Милашка“, тёлка красной масти, с лысиной, симментальской породы, собственного завода, родилась 23 сентября 1912 года. Мать её — «Диана», а отец — «Султан».
Вследствие горячего желания детей Ф. И. иметь у себя коровку и усердной молитвы о том же старшей из них, Верочки, я, по внушению свыше, дарю им свою тёлку «Милашку» в надежде на то, что она, сделавшись коровой, будет кормить их своим вкусным молочком, а милые детки будут за это любить и ласкать её.
С. В. Миронов, 1 сентября 1913 года.
Когда дети получили известие о подарке и свидетельство о «Милашке», то искренне благодарили Иисуса за то, что Он не замедлил ответить. А доброму и любезному благодетелю написали благодарственное письмо, после которого он им ответил:
«10 декабря 1913 года, станция Урюпинская.
Милые детки — Верочка и Женя!
Благодарю вас, юные друзья мои, за ваше милое письмо, в котором вы сообщаете мне о своей радости по поводу полученного вами известия о сделанном мною вам подарке. Хотя радость — эта добрая подруга всякой юности, быть может, и без того часто посещает вас, тем не менее я очень счастлив тем, что мне удалось лишний раз послать её к вам, чтобы порадовать вас и ваших добрых родителей присоединением к вашему имуществу моей „Милашки“.
Ещё раз благодарю вас за ваше милое письмо. Будьте здоровы и счастливы, юные друзья мои. Растите на радость и утешение вашим почтенным родителям. Передайте им от меня мой сердечный привет и наилучшие пожелания.
Кланяется вам „Милашка“. Она с нетерпением ждёт того счастливого дня, когда она будет иметь честь представиться своим новым хозяевам, в особенности Верочке, о которой она слышала от кого‑то очень много хорошего.
Целую вас заочно,
С. В. Миронов».
От редакции. Не видим ли мы в этом случае благодатную руку нашего Господа, у Которого ухо открыто к молитвам, возносимым с детскою верою?
Не правда ли? Как это ободряет и укрепляет нашу веру!
Будем доверять Иисусу!
7 апреля в Константиновской общине баптистов устроили праздник хора, в котором участвовало более 30 человек — юноши и девушки разного возраста.
Брат Семеркин открыл собрание молитвой и чтением Слова Божия (Иеремия, глава 1, стих 13). Хор исполнил гимн о Воскресении Христа. Затем на кафедру по очереди выходили мальчики и девочки и читали стихи на разные темы. Желающих послушать было много — люди заняли места ещё до начала собрания.
Дети так хорошо декламировали заученные стихи, что у многих слушателей на глазах выступали слёзы, а кое‑кто не сдерживал рыданий. Особенно трогательным моментом стало выступление девочки — дочери человека, сосланного навсегда в Сибирь: она спела гимн «Папа мой, папа». В зале сразу послышались всхлипывания и рыдания.
Не менее пронзительно выглядело выступление одного мальчика, который говорил о покаянии: произнося слова молитвы, он упал на колени.
Интересным было и выступление 16‑летнего юноши (брата Карпы) — он произнёс проповедь о страданиях Христа, в Которого теперь верит. Затем брат Леонов из Харькова выступил с речью «О воскресении верующей души». После этого прозвучало трио в исполнении брата Дахова и двух сестёр.
Торжество длилось более трёх часов, и всё это время присутствующие сохраняли возвышенное, молитвенное настроение.
В завершение автор этих строк прочитал отрывки из Священного Писания: 1‑е послание Иоанна, глава 3, стихи 2 и 3; 2‑е послание Тимофею, глава 3, стих 15, а также другие места о воспитании детей и юношей в Слове Божием, о силе молодёжи — и призвал юношей и девушек быть украшением для своей семьи, общины и всех окружающих.
По окончании праздника всем участникам хора и тем, кто читал стихи, вручили подарки — тексты из Священного Писания.
Да благословит Господь эту юную, но ревностную общину — она может стать примером для многих!
Верующая сестра ищет место учительницы.
Будучи учительницей воскресной школы в городе Самаре 6 лет и получивши право начальной и частной учительницы и домашней наставницы, желаю получить место среди братьев во Христе, имея своей целью поработать среди юнаго поколения для просвещения отечества и для искреннего их отношения перед Господом с юных лет. Мой адрес: Самара, Шихобаловская улица, № 175 — Пелагее Ивановне Кузнецовой.
ОТ РЕДАКЦИИ: С удовольствием рекомендую нашим братьям сестру П. Кузнецову в учительницы, так хорошо известную мне с самой лучшей стороны. В. Степаннов.
ТРЕБУЙТЕ ПОДРОБНЫЙ ПРОСПЕКТ ЖУРНАЛА УНИВЕРСИТЕТ НА ДОМУ
Журнал даёт своим читателям сто томов (каждый 320 — 400 стран.) научно-популярных сочинений для самообразования, принадлежащих перу лучших мыслителей. Переводы под редакцией известных русских профессоров. Масса рисунков и портретов. Льготныя подписные цены от 50 копеек. Адрес конторы: С.-Петербург, Церковная улица, дом 17-б.
***
Приглашаются участвовать на правах товарищей с вносом от 1000 руб. в деле кондитерской фабрики для расширения дела. Адрес: хутор Тихорецкий, Кубанской обл., Базарная площадь № 82-419, собственное подворье. В. В. Строганов.
"ЗНАНИЕ ДЛЯ ВСЕХ" Книга III. Общедоступный журнал для самообразования с многочисленными рисунками-иллюстрациями и текстом. Ред.-Изд. П. П. Сойкин (Спбур, Стремянная 12) Подписная цена 4 руб. в год. Отдельная книга 50 коп. Наш журнал „Знание для всех“ имеет целью дать каждому желающему, как только он может, образование, дать ему программу журнала и умело, можно сказать, быть для каждого занимающагося читателя, ту заманчивую кот- рый „жизнь и смерть“ автор М. И. Сизова изложил целью известные данные „Знания для всех“. Так как в журнале помещаются в виде статей известных русских авторов, которые знакомят читателя с важнейшими вопросами, то как жизнь и смерть, Оставляя в стороне философию, автор переходит к физиологии, гигиене и психологии, которые знакомят читателя с современными научными данными о жизни и смерти. Одна из глав известного труда, посвященная вопросу о том, как человек может и должен устроить свою жизнь, чтобы быть здоровым и счастливым, а также и о том, как он должен относиться к болезни и смерти. Автор описывает известные случаи из жизни и наблюдений над умирающими, знакомит читателя с сущностью явлений, наблюдаемых при смерти, с представлениями о загробной жизни. В статье помещено много рисунков, изображающих различные органы чувств, скелет, мускулы, нервы и т. п. В конце книги помещены статьи о том, как предохранить себя от заразных болезней, как сохранить здоровье, как продлить жизнь и т. п. Все эти знания и наблюдения, изложенные в общедоступной форме, делают книгу „Знание для всех“ вполне доступной для каждого читателя. Книга III-я, кроме того, знакомит читателя с некоторыми сведениями из области физиологии и гигиены, которые необходимы каждому. В виду этого книга III-я может быть рекомендована всем, интересующимся вопросами естествознания. Открыта подписка на 1914 г. на журнал Николаевского общества любителей природы.
„ПРИРОДА“ VI-й год издания.
Программа журнала: I. Оригинальныя и переводные статьи по научному и прикладному естествознанию. II. а) Популярныя статьи по различным отраслям естествознания; б) доклады, читаемые в собраниях Общества; в) рефераты докладов, читаемых в собраниях Общества, и не поступавших в печать; г) ответы Общества на разные научные вопросы. IV. Обозрение провинциальной жизни. V. Научная хроника. VI. Новости научной жизни. VII. Смесь. VIII. Из лаборатории природы. IX. Ответы читателям. X. Объявления. Журнал выходит 10 №№ в год. Подписная цена на год с пересылкой 2 р. 30 к. Для г.г. членов Общества 1 р. 50 коп. Подписка принимается в редакции (Николаев, Херс. г., Алексеевская 82). Редактор А. П. Сполианский.
„ТРЕЗВОСТЬ“ Первая [в] России противуалкогольная с рисунками газета выходит в свет еженедельно по следующей программе: I. Россия истины. II. Что произошло (хроника). III. Борьба с пьянством и хулиганством. IV. Объяв. местной трезвенной жизни. V. Деятельность правительственных и частных учреждений. VI. Работа противоалкогольных организаций. VII. Живое слово (фальетон). VIII. Портреты и рисунки. VIII. Статьи очередной отдел. IX. Объявления. Подписная цена: за год с пересылкой и доставкой 1 р. 20 к.; без пересылки и доставки 1 р.; за семь мес. (с 1 июля до конца года) с пересылкой—1 руб. 50 коп.; без пересылки—50 коп. Адрес редакции: С.-Петербург, Саблинская ул., д. 4. Редак- тор-Издатель свящ. Петр Иванович Поляков.
XXIV ГОД ИЗД.
„Вестник Иностранной Литературы“ ежемесячный литературно-исторический журнал.
ВЫШЛА МАЙСКАЯ КНИГА.
ОГЛАВЛЕНИЕ.
ЗАГРАНИЧНАЯ ХРОНИКА: I. ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ. Схолии. Соединенные Штаты. Квартирный кризис в Париже и в Лондоне. II. ИСТОРИЧЕСКИЯ НОВОСТИ. Национализм на мыте на острове Яп. Этнографический очерк. III. НАРОДЫ и их жизнь. Из истории Малороссии. IV. Научныя новости. V. Новости иностранной литературы. Максим Горький. Место человека. (Из дневника). Чтения о Богочеловеке.
Лев Толстой. Мысли о воспитании. (Из дневника). М. Меньшиков. Как жить? Мысли о воспитании. (Из дневника). Чудесному веруй—Камилла Перье. Как жить?
Милиард и милосердие. Рассказы. Юлия Калена. — Отрывки. Анри Дювернуа. — Дневник. Дж. Джекабо. — Неизвестная. — Лесли Кей. Д. Броун. — В долине. Ехо. — Восточное. Из жизни. — Дневник. Эмилио де-Марки. — Старый приятель. Софья Липке. — Поцелуй в снегу. Аполлон Ульрех. — Малютка. — Фридриха Краузе.
Особое приложение:
Декамерон Боккаччо, Второй день, выйдет с шестой книгой журнала.
Подписная цена на журнал в художественных приложениях (которые в ординар. счпт. стоят 20 р.), в год 7 руб. 50 коп. с пересылкой и доставкой. Контора редакции: С.-Петербург, Вознесенский, 34.