Друг молодежи № 6

(См. ст. «Разочарованный» в № 5)

Не уходи, мой друг, из мира:
Ты куплен кровью Христа!
И пусть звучит подруга-лира,
И пусть поют твои уста.

Мой друг! Коль хочешь жить, молиться,
Коль хочешь ты любить, прощать —
Ко Христу ты должен обратиться,
И верь, Он может силы дать.

Что мир теперь не служит Богу,
Идёт неверной тропой,
Избрал к погибели дорогу —
Согласен, друг мой, я с тобой.

Бессилен ты средь зла, неверия,
Без Божьей силы устоять,
Где ложь царит и лицемерие,
Где восстаёт на брата брат.

Понять тебя, твоё страданье
Лишь может в жизни, верь, Один!
Кто любит так своё созданье —
Он — наш Господь и Божий Сын.

Не медли, друг, пред Ним склонись,
Разбитый жизнью и душой,
С мольбой к Иисусу обратись —
Он даст и радость, и покой!

К. И. Дорофеев

Ин. 6:18.

Много, много лет тому назад разнеслась на Голгофе, с креста, весть о прощении людям всех трех веков и всех долгов.

Весть эта ворвалась в ветхие, заброшенные лачужки рыбаков и преобразовала их в сильных мужей против греха и беззакония. Она наполнила сердца их великой радостью и повелела им идти по всему миру, распространяя везде и всюду весть о Божьей любви и милости ко всему падшему люду. Рыбаки эти, исполнившись Святого Духа Христова и научившись у ног Иисуса всем Его заповедям, пошли, разойдясь во все четыре стороны, проповедовать и разносить эту благую и чудную весть всем тем, которые носят имя «человек — краса всей природы».

С тех пор прошло 1913 лет. За это громадное число лет многое изменилось: изменились люди, изменилась и природа. И, конечно, приблизилось второе пришествие Христа на землю на целых 1913 лет.

Рыбаки те давным‑давно умерли, но не умерли слова их и проповеди, не умерли их духовные дети, не умерли их последователи. Они живы и продолжают дело их: распространение по всему миру вести о том, что Господь прощает всех, на чьей совести лежит какой‑либо грех или беззаконие. А ведь нет ни одного человека на земле, который был бы непорочен и чист от грехов (Рим. гл. 3, ст. 10–12).

Все люди грешны; поэтому все — бедный равно как и богатый — нуждаются в прощении, омытии и снятии их грехов. Потому и обрадовались люди этой вести, дающей всем чистую совесть, весёлое настроение духа, радостную надежду на лучшее, неописуемое там, в небесах, и святую непорочную жизнь здесь, на земле.

Но время не стоит на одном и том же месте, а всё спешит вперёд, стремясь скорее докончить положенную Богом ему работу, и, победоносно завершив своё дело, кануть в вечность, чтобы никогда не вернуться.

Событие за событием шло обычной чередой, затемняя прошлое и выдвигая настоящее. Но благая весть от Бога не затемнялась никем и никогда не затемнится, и ничто не придёт ей на смену, так как весть эта — от Господа Христа, нужная для Его творения, для людей.

Все события разделяются как бы на два отдела, и все они, мало ли, много ли, относятся к вести о спасении Христом человеческой души.

Все события, происходившие до Рождества Христова, предвещали и предсказывали эту весть; все же события, происшедшие после смерти и воскресения нашего Господа, и события, которые ещё в будущем произойдут, служат для оправдания слов этой Христовой небесной вести.

Итак, весть, посланная Богом, не состарилась и не затемнилась ничем.

Но древний враг, сатана, от которого это не было сокрыто, повернул это дело иначе.

Большинство из последовавших за Христом мало‑помалу стали удаляться от этой вести, отдаляться от Христа, удаляться от правильного пути и вскоре совсем удалились, и христианство осталось только лишь на словах.

Только маленькое число истинно верующих христиан осталось чистым и верным своему Спасителю и тому служению, которое Он поручил им.

И это «малое стадо» продолжает, борясь с трудностями и слабостями, идти вперёд, не горюя и не унывая.

Остальные же «мёртвые» христиане, потомки отступивших от Бога живых христиан, живут без Бога и Божьего страха, утешая себя словами, что они христиане, и не собираясь отдавать отчёта сотворившему их Богу.

Стрела, пущенная ловко сатаною, достигла цели и сделала своё дело.

Но весть, посланная Богом, не вечно будет раздаваться из уст христиан и не вечно будет летать и распространяться по миру. Ей должен наступить когда‑либо конец. И этот конец из года в год приближается всё ближе и ближе.

В настоящее время видны и слышны все симптомы последнего времени. Люди восстают на людей, убивают друг друга, и мир среди государств нарушен. Появились в местах антихристы и лжепророки.

Люди стали самолюбивы, злоречивы, сребролюбивы, не признающие загробной жизни и существования их Творца, Бога. Да и лета, жизнь и воздух как будто сами говорят, что мы живём в последнее время.

Подул с неба сильный ветер, и море заволновалось.

Заволновалась земля, заволновались люди, заволновались и христиане. Везде волнения, похожие на волны в море, везде какой‑то подъём духа, стремление вперёд и прочее. Проснулись, подбодрились и христиане, забыв всё, устремились вперёд, вербуя в стадо Христа человеческие души, отдалившихся и заблудившихся овец.
Подул ветер и от дьявола, этого врага человека, никогда не дремлющего и неустающего, и возмутил души людей, и направил их глубже в бушующее море этого мира.

Древний враг знает и видит близкое пришествие Христа на землю, поэтому и старается как можно побольше погубить, потопить в этом мире человеческих душ.

Он стал действовать в сильной ярости и гневе, так как видит, что христиане, получив помощь от Божьего ветра, кинулись с новыми непоколебимыми силами спасать своих собратьев в этой жизни.

Но дующий ветер от Бога сильней и больше сатанинского.

И всё это происходит потому, что близок конец этому миру, близок конец распространению дорогой вести, близко пришествие Христа.

Близок конец всему.

Последнее время.

Да, мои братья и сестры, подул ветер, и ветер сильный, который заставил заволноваться и без того бушующее море.

Последнее время.

Оглянемся кругом, вглядимся хорошенько в мир и приглядимся к людям.

По лицу их мы прочтем, что они несчастны, жалки, нищи, слепы и наги, хотя говорят и думают они, что они богаты и ни в чем не имеют недостатка (Откр. 3, ст. 17–18).

Время бежит, и они, такими же оставаясь, кончая свой краткий век, идут в могилу дожидаться там великого Божьего суда.

Но вот и последнее время, после которого настанет время суда Божьей справедливости.

Братья и сестры, вы, принявшие Господнее приглашение на Его пир и получившие исцеление и радость в Св. Духе, не будьте глухи к крику и воплю человеческих душ, и не смотрите на это так себе, а двиньтесь из своих мест и идите, пока есть время, разносить святую, богоугодную весть.

Подул от Господа ветер, мир заволновался и стал искать чего‑то, что невозможно выразить, сказать. Но мы знаем, что им нужно, и потому пойдем и скажем, что им делать.

Пойдем поскорее.

Ветер уже подул, и море уже заволновалось, и настало последнее, самое дорогое время.

Пойдем поскорее.

Н. Л.

«Не о себе только заботьтесь, но каждый и о других». (Филип. 2, 4.)

(Действительное происшествие.)

Госпожа Берг сидела у окна и шила, когда Отто, её старший сын, вбежал в комнату, бросив книги на стул. Потом, быстро подойдя к матери, он приветствовал её, горячо целуя.
— Ну, моя милая мамочка, как обстоят дела?..
Он спросил: «Я получу новое пальто? Папа сказал, да? Ты уже говорила с ним?» — продолжал он осаждать маму интересующими его вопросами.

Мать улыбалась, глядя на своего весёлого мальчика, и сказала: «Терпение, терпение, мой сыночек! Нужно тебе быть терпеливее: ты так озабочен, что даже не видишь свой обед на столе, а ведь ты голоден, я знаю. Садись и кушай, а потом получишь ещё печёные яблоки, которые ты любишь».

— «Хорошо, мамочка, благодарю! Но скажи, как быть с моим пальто?»

Чтобы не заставлять мальчика долго томиться в ожидании ответа, мать решила успокоить его сразу:

— «Да, — сказала она, — отец позволил своему прилежному мальчику получить новое пальто, в котором он очень нуждается. И деньги он уже дал: вот тебе десять рублей».

У мальчика глаза широко раскрылись, и, не выдержав от избытка радости, он закричал:

— «Ура! Я получу своё пальто!» — и, подпрыгнув, побежал по комнате.

— «Оно, наверное, будет тёплое и хорошее, да, мама, да?»

— «Да, да», — отвечала мать, улыбаясь и глядя, как он подпрыгивает от радости.

Наконец он успокоился и сел обедать.

— «Да, мама», — снова заговорил мальчик, уже более спокойным голосом, — «мне так больно было, когда мальчики смеялись над моей поношенной тужуркой. А сын профессора давно уже не хочет даже ходить со мной вместе — по той причине, что я, как тряпичник, всегда ношу переделанные вещи. Хотя и в самом деле рукава у моей курточки уже очень коротки, и она сама тоже: ведь я уже вырос из неё. Гляди, мама: в этом рукаве даже ваты уже нет, ветер так и дует мне в руку. Да и вся она уже поношена — гляди!»

Так говорил Отто, внимательно выворачивая во все стороны свою курточку. Хотя курточка и сама громко говорила за себя, что она уже давно, давно служит.

Мать участливо смотрела и потом, как бы про себя, сказала:

— «Я только думаю, не удастся ли мне переделать её для Вильгельма: хоть одну зиму он, может быть, поносит».

Услышав такие слова, мальчик снова с большим интересом спросил:

— «Мама, почему мы всегда должны носить худую одежду? Почему папа не купит и для Вильгельма новое пальто? Разве у него мало денег?»

— «Мой сынок», — сказала мать серьёзным голосом, — «послушай: Господь всегда подавал нам всё, что было необходимо, и мы обязаны быть довольными и благодарными Ему за это. Хотя иной раз бывало и очень скудно, но всё же ты ни разу ещё не голодал, не правда ли? К тому же ты же знаешь, мой милый Отто: если у папы и есть лишняя копейка, он не держит её у себя, а отдаёт своим бедным братьям на их нужды».

Мальчик замолчал.

Отец Отто был проповедником при одной большой немецкой общине в Петербурге и получал приличное содержание, которого вполне должно было хватать на все расходы, несмотря на то что у него была большая семья. Однако часто приходилось, как говорится, не иметь в хозяйстве ни гроша, и нередко жена его утирала слёзы, видя, что нужно купить материи и пошить платьица своим детям, но сделать это не было возможности: деньги, которые она понемногу собирала для этой цели, часто шли на нужды бедных братьев в общине.

У госпожи Берг никогда не хватало духу противиться своему добродушному мужу, у которого в глазах, полных радости, всегда светилась любовь и который всякий раз, приходя и обращаясь к ней, говорил о какой‑нибудь нужде:

— «Не правда ли, маменька, у нас ещё осталось пять рублей двадцать копеек, которые ты отложила на мои сапоги?» — сказал он однажды своей жене, придя домой. — «Это настоящее счастье, что я не успел их ещё израсходовать. Я думаю сейчас о вдове, жене портного Якова: её сын снова заболел, и ему необходимо то лекарство, от которого утихают у него боли. Ах, милая моя, как мы счастливы, что можем помочь им! Мы должны благодарить Бога, что Он даёт нам на это средства, не правда ли, моя милая супруга?»

А когда он, полный радости и благодарности, поцеловал свою жену, она торопливо встала, чтобы принести деньги, и молча положила в руку своего мужа пять рублей двадцать копеек, собранные на сапоги.

«Он прав», — подумала она. — «Ведь написано: раздели с голодным хлеб свой; и если у тебя две одежды, дай неимущему одну».

И когда муж её повернулся, чтобы идти, она послала ему вслед благословение.

Но когда настал вечер и она осматривала совсем поношенные сапоги своего мужа, то вздохнула: «Можно ли их ещё раз починить?» — подумала она. — «Нет, я всё‑таки другой раз представлю своему дорогому пастору, что нам самим нужны наши деньги».

Но всё шло по‑старому: иногда нужны были сапожки, другой раз — детское платьице, одеяльце или сковородка, которую она давно уже хотела приобрести. Но как только приходила минутка кому‑либо помочь, её сердце не позволяло отказать мужу. И таким образом уже многое из детского гардероба ушло в дом к бедным.

— «Моя милая, маленькая жена!» — сказал он однажды с той же радостью на лице, которую он всегда имел, когда приходил к ней с предложениями относительно бедных. — «Одна из Виллиных рубашек, наверно, будет подходяща тому несчастному мальчику, которого я знаю: он живёт на окраине города. Это будет очень хорошо. Знаешь, они оба одинакового роста. Вилли имеет ведь три рубашки: пока одна будет мыться, другую он будет носить, и всё будет хорошо, вполне обойдёмся, не правда ли?»

Так, обыкновенно, умел рассуждать пастор в таких случаях. Бог всегда помогал им, и они никогда ни в чём не нуждались, хотя часто приходилось, как и для Отто в данный момент, с нетерпением ожидать того, что было так необходимо.

Вернёмся к этому счастливому мальчику. «Можно ли мне почитать мой латинский урок для мамы?» — спросил Отто, положив свою раскрытую книгу на мамин швейный стол. «На этой странице начинается мой урок, а на этой оканчивается», — указывая пальцем, сказал Отто, посвящая маму в свои дела.

Вдруг раздался звонок, а затем послышались шаги. «Папа, папа!» — вскричал Отто и быстро побежал навстречу только что вошедшему отцу. Обнимая его, он горячо поцеловал. «Папа, я очень благодарю тебя за деньги, которые я уже получил на пальто».

Пастор погладил курчавую голову своего мальчика, тоже ответил на приветствие поцелуем, а затем, усевшись на стул, сказал: «Иди сюда, мой милый сынок, и садись ко мне на колени, как ты это делал раньше, когда был ещё маленьким ребёнком». Отто исполнил приказание отца.

«Слушай, маменька», — сказал пастор, обращаясь к своей жене, — «кажется, наш старший сын ещё не так уж большой, правда ли? Как ты думаешь?»

«Папа, я уже очень большой!» — подхватил Отто, — «я совсем уже вырос из своей куртки».

Отец вздохнул и провёл рукой по лбу. «Отчего ты такой печальный, мой друг?» — спросила его жена, ставя на стол налитую чашку кофе.

«Ах, мамаша!» — ответил он, — «как тепло и приятно у нас! Большой камин хорошо греет нас, разбрасывая свои лучи по комнате, и кофе издаёт такой приятный аромат, и булка, и масло — всего у нас вдоволь, и в комнате у нас так красиво и приятно, точно во дворце. Как подумаю, что я сейчас видел и что пережил… Знаешь, я был сейчас у Хаузерман. „Как здоровье этой бедной женщины? Не лучше ли ей?“ — спросила жена. „Да, наконец-то она освободилась от своей долгой и тяжёлой болезни, спокойно уснула на руках своего Спасителя“, — был ответ. „Ах, бедные дети! Что же теперь с ними будет?“ — воскликнула жена. „Да“, — ответил пастор, глубоко вздохнув, — «как по сердцу режет, когда видишь их всех: старшему ещё только 11 лет, а шестой из них лежит ещё в люльке… Печь холодная стоит, последние кровати уже в ломбарде; только та, на которой лежала больная, ещё стоит; одежда плохая, не защищает их от холода, а тёплого супа они давно уже не пробовали… Это прямо что-то ужасное!»

Отто молча слушал, потом спросил: «А где же их отец?»

«Умер с полгода тому назад», — ответил пастор.

«Но, мой милый друг, ты же не оставишь их самих? Кто же будет заботиться о них?» — спросила жена.

«Соседка по моей просьбе пошла и обещала там остаться, пока я приду; я обещал найти помощь».

«Но у тебя разве не было денег, чтобы помочь им?» — опять спросила жена.

Пастор вынул свой портмоне и открыл его… Ни одной копейки в нём не было.

«Я пришёл к тебе и хочу теперь посоветоваться: нет ли у нас чего-нибудь, что мы могли бы отдать. Может быть, у нас есть что-нибудь в хозяйственной копилке?» — сказал пастор, пристально глядя в лицо своей жены, которая, печально покачав головой, сказала: «Нет, есть только у меня деньги, которые нам нужны на стол на следующие дни, да те 10 рублей 40 копеек, которые ты дал Отто на пальто».

«Десять рублей?!» — повторил пастор. «О, из них можно было бы помочь немного этому бедному семейству, пока не заинтересуем ещё добрых людей; только эти деньги уже не принадлежат нам: владелец их — Отто, и два раза дарить одну и ту же сумму тоже нельзя».

Пока отец так рассуждал, Отто с заметным беспокойством слушал и, хотя это стоило ему борьбы, всё же заговорил: «Папа, — сказал он, — ты хочешь, чтобы я эти деньги отдал обратно?»

«Деньги твои», — сказал отец, гладя его по голове, — «и я их от тебя не требую обратно. Ты сам слышал, какое несчастье и нужда царствуют там, в подвале, в нескольких вёрстах отсюда».

«Но ты всё-таки хочешь, чтобы я отдал эти деньги?»

Отец поцеловал своего сына и, смотря прямо в его прослезившиеся глаза, сказал: «Милый мой сынок, ты всё имеешь: имеешь пищу и одежду; хотя пальто твоё и поношено, но всё же в нём нет дыр, через которые дул бы ветер; у тебя тёплая постель, но те полунагие дети спят на одной соломе, укрываются одним старым одеялом, которого некоторым из них только кончик достаётся. Наш малыш спит на тёплой перине, а их маленькое существо кричит от голода в старой картофельной корзине на полу. Ты имеешь отца и мать, которые нежно любят тебя, но те даже не имеют сострадательного человека; и если мы откажемся им помочь, то что же с ними будет?»

«Я хочу, отец, я хочу! Это очень глупо с моей стороны, что я не сказал сразу! Да… мама, где те 10 рублей? Будь добра, принеси и отдай папе, чтобы он скорее отнёс их нуждающимся».

«Очень хорошо, моё сердце, — “Просящему у тебя дай”, — сказано в Писании».

Отец встал, взял шапку и стал уходить.

«Милый друг, разве ты не хочешь отдохнуть? Ведь ты так устал!»

«Благодарю, мамаша, нужно было бы, но я не хочу остаться в стыде перед нашим сыном. Видишь, я ничего не могу отдать, кроме моего отдыха; хотя этого и мало, но я отдаю своё свободное время».

Вскоре после того, как отец ушёл, в передней снова послышались детские шаги и голоса. «Мои малыши пришли уже», — сказала про себя мать с сияющим лицом.

Раскрасневшиеся от свежего зимнего воздуха дети вошли в комнату и осыпали маму поцелуями.

«Отто, иди поиграй с моими солдатиками», — сказал радостно маленький Вилли, взявши его за шею.

«В солдатики? Я тоже хочу поиграть в солдатики!» — заговорил маленький толстенький Купо, протягивая свои руки к брату.

Отто тоже не оставил предложения своего брата без ответа и ласково сказал: «Вот я выучу свой урок, и тогда я буду с тобой, я скоро окончу».

Шум, по-видимому, мешал ему, а потому он забрался в самый уголок комнаты, закрыл уши руками и стал прилежно твердить свой латинский урок.
Тони и Мони, оба близнецы, тоже занимались своей работой: ползали по полу и подбирали лоскутки бумаги под столом. Вилли часто посматривал на старшего брата Отто, замечая в нём что‑то новое.

— Мама, — сказал он, — Отто, наверно, получил что‑то сегодня: он такой довольный, хотя и должен зубрить свой надоедливый урок.

Мама улыбнулась и сказала:
— Нет, мой милый, Отто сегодня ничего не получил, а наоборот, он отдал то, что имел. Давать блаженнее, чем получать… Вот ты теперь можешь в этом убедиться. Купо ничего не отдаст.

— Я сам съем свои яблоки, — пробормотал про себя Купо, протягивая руки к лежащим перед ним яблокам и словно защищая их.

Вилли и мать улыбнулись.
— Он ещё глупенький мальчик, — сказала мать, — когда он вырастет, то будет лучше понимать.

Когда отец вернулся домой, Отто играл со своими маленькими братьями. Заметив появление отца, он сразу спросил:
— Папа, дети уже получили кровати? И сыты ли они все?

— Нет, милый мой, это так скоро не делается: на кровати твоего капитала не хватило. Они получили пока дрова; я купил им большую корзину картофеля, булки, кувшин молока — теперь у них будет тёплая пища. Ещё я купил им маленькую лампочку.

Отто был рад и доволен, слушая рассказ отца.
— Благодарю, папа! — сказал он, обнимая отца. — Ты очень хорошо всё устроил: теперь они, наверно, довольны и рады все.

Кружок детей стоял вокруг, и все слушали, что рассказывал отец. Старшие девочки спешили в класс, но и для них рассказ отца был так интересен, что они ни за что не хотели его пропустить.

Позже мать ещё советовалась с пастором о том, как помочь бедным детям, живущим в подвале.

Когда настал вечер и дети улеглись спать, мать взяла курточку своего старшего сына и стала её ремонтировать: подкладывала вату там, где её уже не было. Пробило двенадцать часов ночи, когда она повесила уже готовую курточку, радуясь, что сын будет защищён от холода.

(Окончание следует.)

Мир не хотел так легко упустить свою жертву и употреблял все усилия, чтобы связать мою душу. Здесь началась борьба не из‑за куска хлеба, а внутренняя, в душе.

Помню, как, возвращаясь вечером из театра или концерта, я падал на колени, молился и плакал, сам не зная, что со мною; как лежал на подушке, а слёзы бежали из глаз и мочили подушку — в душе всё волновалось и трепетало. Как я, наверно, жалок был в эти минуты! Было ли что‑нибудь подобное с тобой, мой дорогой друг, оставался ли ты сам с собой, со своими волнениями, слезами и тоской? Все мы жалки снаружи, и здесь ясна наша беспомощность и одиночество, но вместе с тем эти минуты благословенны тем, что при печали лица сердце делается чище: мы ищем Господа — Он близко к нам, хотя мы и не знали ещё этого. Чем лучше пели в концерте или крутились пары на балу Дворянского собрания, тем более отзывалось в моей душе, и я уходил в читальню.

Наверно, и это бывало в твоей душе, мой брат? В читальнях на раскрытых страницах газет ярко выделялись слова: «голод», «неурожай», «цинга и тиф» в той или другой губернии. Я всё пропускал в газетах, и глаза мои жадно смотрели и перечитывали эти вести из голодных губерний. Там голод, а я в концерте, на балу, сыт, одет и в офицерском мундире. Какое противоречие жизни, — пишу тогдашние мысли.

Я переписывал в свою записную книжку адреса и места, где особенно нуждались, и в душе созревал план, и голос говорил: иди в голодные губернии, иди туда, где нужда. Я посылал деньги, но в то же время понимал, что это слишком мало; нет, нужно себя отдать на служение людям, самому жертвовать собою. Это главное. И тогда я решил: как получу указ об увольнении в запас, отправиться в эти голодные губернии и самому служить больным и бедным на месте, в деревнях.

Вскоре я получил бумагу и теперь был свободен. Оставалось порвать последние связи и ехать. Простившись со знакомыми, которые не хотели верить моим словам, я, купив на базаре бедную, простую одежду: шапку за 35 копеек, поддевку, рубаху, старые сапоги, — вечером памятного дня взял всё своё офицерское одеяние: мундир, пальто, бельё и прочее, связал в узел и отослал в приют, на бедных детей. Переоделся из офицерской тужурки в простую бедную одежду мужика — и было одновременно и смешно, и больно от этого маскарада. Мой сожитель по квартире — доктор Вагин — смеялся, солдатик‑денщик — тоже, но когда я подошёл прощаться, у них полились слёзы.

Хотя и не верилось, но час пришёл, и я должен был идти. Было это позднею ночью. В тёмную ночь я шагнул из светлой моей комнаты прежней офицерской жизни во тьму, в мир, в неведомую новую жизнь.

Остановитесь и подумайте, что это был за шаг? Что происходило в душе моей? Борьба, смятение, беспокойство. Куда? Что? Зачем?.. Я оставался совершенно один в целом мире, никому не нужный, одинокий, без дела, куда‑то должен был идти; но что там, как всё будет, было совершенно темно. Только одно твёрдо знал, что надо идти на вокзал и ехать в голодные губернии: или Саратовскую, или Самарскую.

Мой денщик, раздетый, в слезах, бежал за мною по улице; я простился с ним и послал его домой, а сам поехал на вокзал, взял билет до Самары и очутился среди людской толкотни и давки.
Я ехал в вагоне с русскими мужичками и женщинами. Дорогу помню смутно. Кто‑то посочувствовал мне, подвинулся, и я спал в общей куче с узлами и с другими людьми на лавке. Так доехали мы до станции Самара. На душе было очень тяжело, хотя я на что‑то надеялся.

Расспросив один адрес, я нашёл Земскую управу и там добрался до одного доктора, Граня, который заведовал санитарными отрядами в губернии. Я предложил ему свои услуги, выражая полную готовность и желание послужить простым санитаром в одном из отрядов, где идёт борьба с тифом и цингой, и при этом предупредил его, что содержания мне не надо — я хочу послужить ближнему. Наверно, он был удивлён этой необычной жертвой. Не помню, что было написано в его глазах, потому что здесь я получил неожиданный удар: он не принял моей жертвы, отказал.

Меня давили слёзы; казалось, вся моя постройка рушится, и я лечу куда‑то во тьму. В смущении я должен был оставить его кабинет. Теперь я бы его не встретил, а то бы я от всего сердца поблагодарил его за отказ, хотя тогда и растерялся; но это был путь Божий.

Не помню, как я дошёл до православной церкви, не помню, какая там служба шла, кто служил. Я прошёл в церковь, опустился на колени, прижался к решётке и плакал перед Господом.

Выйдя из церкви, я отправился в Красный Крест и там получил отказ. Пошёл искать дорогу на вокзал. Зайдя в харчевню, я увидел там мужичка‑странника, подсел к нему, обрадовался, что этот тоже скиталец, угостил его и поговорил с ним. Потом я решил ещё попробовать поехать в Саратов, а если и там будет отказ, то на улице переодеться с каким‑нибудь нищим, как это сделал Франциск Ассизский, и потом ходить с Евангелием.

На вокзале пришлось ожидать поезда до вечера, и я сел ждать. Вечером подошёл ко мне книгоноша Британского библейского общества и стал предлагать мне Евангелие. Я сказал, что у меня есть Евангелие. Это его заинтересовало, и он стал разговаривать со мной. Около нас начала собираться толпа. Подошёл другой книгоноша и предложил пойти на квартиру. До поезда я согласился, и мы пошли.

По приходе к ним жена второго книгоноши стала меня расспрашивать; мы разговорились, я был откровенен, и она поставила мне один текст, который привёл меня в смущение: «Не может человек ничего принимать на себя, если не будет дано ему с неба». «Как же вы пошли проповедовать Евангелие, когда ещё не покаялись и не знаете, в чём оно?» — спрашивала она.

Здесь я отступал — вторично образованный, учившийся десять лет наукам, боевой офицер — перед простой логикой крестьянки, просвещённой Духом Святым и Его Словом. Я забыл в этом разговоре про поезд и про Саратов, и, может быть, про весь мир, и почувствовал, что здесь есть нечто важное для меня, здесь, в простой этой семье, я получу ответы на волнения и тревогу души. И я остался в Самаре: мне не за чем и некуда ехать.

На другой и третий день я вёл разговоры с ними, слушал их речи о Спасителе, открывал Слово Божие, Евангелие и перечитывал те тексты, где открывается моё погибшее греховное состояние, моя неспособность ко всему доброму без Господа. С другой стороны, так ясно вырисовывалась чудная святая личность милосердного Спасителя, Который пришёл взыскать и спасти погибшее. Я был близок к своему спасению.

В Самаре была и теперь существует община евангельских христиан, где происходили небольшие молитвенные собрания. Меня провели туда мои новые друзья. Мне понравилась вся простота этой обстановки, эти простые люди, в которых можно узнать простоту Евангелия, как в первый век христианства. Почти без борьбы уступал я все позиции, потому что истина Евангелия стала для меня ясна. Но мне чего‑то ещё не хватало — самого главного: моего личного доверия к Иисусу Христу как моему Искупителю.

И здесь одно слово книгоноши помогло мне. Он сказал: «Царствие Божие силою берётся, и употребляющий усилие восхищает его». И тогда я решил просить у Господа этой уверенности.

Вечером, оставшись один в своей комнате, где была одна свеча, а вместо постели — моя одежда да что‑то из данного хозяйкой на ночь (вещей у меня, кроме смены белья и Евангелия, не было), я зажёг свечу, сел на табуретку и стал думать об Иисусе Христе. Потом упал на колени и залился слезами, стал молиться и благодарить Господа, что Он умер за меня и за мои грехи. К чему сомнения, почему я могу сомневаться? Нет причин: в душе ясно Его чудное дело спасения для всех и для меня лично.

Я поверил Иисусу Христу, что Он умер за меня на позорном кресте. Дух Божий наполнил моё сердце покоем и радостью. Я сел на табуретку, взял бумагу и ручку и стал писать маме о себе и о своём обращении к Господу. В письме я описал, как надо прийти к Нему, как Он даёт ясную уверенность, как Он успокаивает душу, как прощает грехи и вводит в новую жизнь.

Кончив письмо, я побежал к моим друзьям‑книгоношам, передал им, что я получил радость о спасении, и мы вместе молились и благодарили Господа и Спасителя.

Я остался в городе Самаре, стал усердно изучать Евангелие и Библию. Через месяц я принял святое крещение и вошёл в общину города Самары.

Теперь, оглядываясь назад, начинаешь отчасти понимать милость Божию. И это только все части путей Господа.

И со мною, как с миллионами, случилось и исполнилось Его слово: «Ищите и найдёте», ибо «у Него не останется бессильным никакое слово».

Теперь я уже пять лет покоюсь в Господе, и Он заботится обо мне.
Я ни в чём не нуждался, кроме как в Его благодати.

Он устроил так, что, порвав с миром, я больше туда и не возвращался; напрасно знакомые ждали моего возвращения. Нет, я знаю теперь, в Кого я уверовал, и нашёл лучшие преимущества во Христе. И путь, и смысл, и средства к новой жизни определились Им и в Нём.

Быть Его рабом, угождать Ему, исполнять Его волю, распиная все свои похоти, отдаваться изо дня в день потоку Божьему, чтобы Он нёс меня, — вот моя жизнь.

Душа оставила и младенчество, и плотскую жизнь — колыбель человечества — и вошла в духовный, чудный мир, где открытия гораздо ценнее и плодотворнее, чем в видимом, где душа получает удовлетворение всех своих запросов, где ей не тесно и она может выпрямиться.

Было время, наш мир заключался в одной комнате, когда мы играли катушками, кубиками на полу или солдатиками: всё это наполняло и наш ум, и наше сердце.

Но потом мы оставили младенчество, когда стали мужами.

И здесь нас занимало дело, труд, общение с людьми, наука, искусства; но нам и здесь стало и тесно, и душно.

Душа как бы упирается руками, как Самсон, в устои этого видимого мира и хочет выйти на свободу из этой тесноты, и она оставляет это второе младенчество и начинает жить в духовном мире.

Она входит в общение с Безначальным и Безграничным Богом, она входит в духовный мир молитвы, Слова Божия, где получает все ответы на запросы души и служит, и стремится в самое сокровенное Святая Святых — общение с Богом, источником всякой благодати. О, это путь превосходнейший! Вернётся ли взрослый к детским играм? Нет, не вернётся: он вырос; так и чадо Божие не вернётся из духовного мира общения с Богом в мир греха, плоти и тления.

В заключение моей повести я повторяю слова Иисуса Христа, которые Он говорил народу с учениками: «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душу свою погубит?»

Он говорил громко, и эхо в горах повторяло: «Какая польза…» — и катилось оно и по всем горам, и по всему лицу земли, и передавалось эхом через все века, и в наше время горы повторяют: «Какая польза…»; лес шумит, и шелест листьев повторяет: «Какая польза…»; тысячи птиц и пичужек в ветвях, довольных своим гнездом, поют человеку миллионами голосов: «Какая польза…»; журчат чистые, прозрачные, всё отдающие ручьи: «Какая польза…»; свистит, шумит ветер, ревёт ураган, дует самум пустыни: «Какая польза…»; ярко блистает молния на чёрном фоне туч, и рокочут низкие аккорды, чередуясь с оглушительными ударами и гулкими раскатами величественного грома, и повторяют: «Какая польза…»; веками повторяют далёкие, ясные звёздочки в ночи, мерцая тихими, трепетными лучами, смотрят на грешную землю и чудно-тихо говорят внутрь человека: «Какая польза…»; и само испорченное человечество, как бы отвечая природе, покрывши всю землю, шумит, волнуется и стонет — гул, плач и тоска поднимаются от земли и сливаются в один голос: «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир…»

Цари, недовольные ещё пределами своих царств и власти, полководцы — победами и грудами тел и пирамидами черепов, богачи — собранными миллионами, гении, таланты — венками и похвалой легкомысленной толпы их дарованию, учёные — своими открытиями и изобретениями, женатые — жёнами и семейным очагом и т. д., и т. д., — все они своей жизнью говорят: «Какая польза…»

И мой взор, и ухо останавливаются на Святой личности Иисуса Христа, сказавшего это слово. Я смотрю в Его жизнь и вижу, как Он Сам шёл через эту жизнь. Как Он отверг и престолы, и славу людей, и похвалу, богатство и довольство, приют семейного очага и пользование всем этим миром; взял только крест и исполнял волю Своего Отца. И мне слышится Его кроткий, глубокий совет среди тысяч других предложений: «Отвергни себя, возьми крест свой и следуй за Мною».

Мир и сегодня вам предлагает, может, даже престол, как Моисею, но тот отказался. Иисус говорит: «Возьми крест…» Мир предлагает почёт и славу, увядающие венки похвалы человеков — они уже касаются твоей головы, но Иисус говорит: «Возьми только крест». Мир предлагает богатства, в глаза бьёт золотом и серебром — как Аврааму — землю до Содома, но он отказался и уступил Лоту; так и Господь говорит: «Возьми крест…» Мир предлагает тебе хороший брак, обещает тебе семейное счастье; 600 невест и 300 наложниц Соломона проходят перед тобой, но Иисус говорит: «Возьми крест…» Вот что выбрал Христос, Павел, Моисей и ученики Христовы; вот что только могу взять и я из этого мира — и вы, дорогой друг, — всё остальное будет во вред душе.

На этом я кончаю, и пусть Дух Святой откроет вам глубже и совершеннее ваш путь во Христе через этот мир, и да превратит Он ваш крест в крылья, которые отнесут вас на престол славы.

Ему принадлежит слава, честь и поклонение! Аминь.

Вступление.

На основании вечного и непреложного Слова Божия мы хорошо знаем, что, когда наш Господь придёт со вторым Своим пришествием, и когда Он, по воскресении всех умерших, соберёт пред лицо Своё все народы, то весь когда‑либо существовавший и ныне существующий мир будет разделён на две части, а именно: овец и козлов, пшеницу и солому, хорошую рыбу и плохую рыбу, мудрых и неразумных, спасённых и неспасённых, верующих и неверующих.

На сколько бы категорий, партий и религий люди теперь ни разделялись, но там будет лишь только два народа и два царства. Одно царство будет принадлежать Христу, которое называется «Царством Света», а другое царство называется «Царством тьмы» и принадлежит князю тьмы — дьяволу.

Там эти царства будут в их величайшем и полном объёме и в законченном, усовершенствованном виде; но их начало и существование наблюдаются уже многие тысячелетия. Они с каждым годом всё более развиваются, устраиваются и усиливаются. Вражда между этими царствами не только не уменьшается, но быстро возрастает, потому что Царь светлого царства — Иисус и князь тёмного царства — Вельзевул во веки не могут примириться, и у них вражда из рода в род. А потому границы этих царств усиленно укрепляются и охраняются. Война происходит постоянная, и день и ночь. Сражением руководят Сами — Царь Света и князь тьмы.

Никогда не имеют дружеского общения между собою и подданные этих царств. Князь тьмы и его подданные всеми силами стремятся как бы больше погубить людей из светлого царства, а Царь света и Его подданные заняты одной мыслью — как бы спасти людей из тёмного царства.

Участвуют в духовной войне не только мужчины, но и женщины и дети.

В одно время в Светлом Царстве, в рядах войска Христова стояли две молодые подруги. Их усердие служить своему Царю и завоёвывать для Него души из царства тьмы было особенно заметно. Они любили друг друга, а также находились в любви у всех из светлого царства.

Но вдруг одна из них стала какая‑то скучная и мрачная. По её лицу всякий мог узнать, что случилось что‑то неладное. На расспросы подруг она старалась ответить или молчанием, или: «Я ничего», «Я здорова» и т. п. Она стала молчаливой и больше уединялась. Её близкая подруга старалась рассеять её скуку, говорила ей, молилась за неё, но всё было напрасно. И вскоре у этих подруг дороги разошлись, и они уж больше не видели одна другую. Грустная Настя ушла от своей милой и дорогой Кати.

Прошло несколько лет, и вдруг они опять встретились. С великою радостью и волнением Катя бросилась к своему старому другу, стала её целовать и о многом расспрашивать.

КАТЯ. Ах, моя милая Настя! Как я рада, что с тобою встретилась! Скажи, пожалуйста, где это ты была так долго? Какой у тебя усталый вид! Что ты, больная? Твоё лицо доказывает, что ты или была изнурена непосильным трудом, или совершила какое‑нибудь длинное и трудное путешествие. Не правда ли?

НАСТЯ. Да, Катя, ты узнала. Я действительно совершила длинный и трудный путь — я была за границей. Я там была пять лет. И скажу тебе, что только я там не натерпелась! Мне казалось, что я совсем погибла. И если бы не милость Божия, я никогда бы не вернулась.

КАТЯ. За границей!? В каком же государстве?

НАСТЯ. В «царстве тьмы».

КАТЯ. Ах, милая Настя! Как это ужасно! Как мне тебя жаль!

Я так и думала, что ты туда попала. Ты помнишь, какая ты была скучная и скрытная в последнее время, когда ты ушла от нас. Я много о тебе скорбела, молилась и плакала. Я было хотела тебя где‑либо увидеть, но никак не могла найти.

Расскажи же, милая Настя, как же ты туда попала? Кто тебя натолкнул на эту пагубную мысль?

НАСТЯ. Я тогда, милая Катя, всё от тебя скрывала и таилась с моими мыслями. У меня был один небольшой любимый грех, а потом мне казалось, что ты и все в царстве света меня разлюбили и не хотят меня.

Но кто меня натолкнул на мысль, чтобы я бежала за границу — в царство тьмы, то это случилось так. Тебе ведь известно, что князь тьмы во множестве разослал своих слуг по царству света, которые всеми своими лукавыми силами стараются льстивыми словами подорвать доверие к Царю Света и к его верным слугам. Вот один из таковых агентов в одно время подошёл и ко мне. Он мне стал говорить: «Тебя никто не любит в Царстве Света; все не хотят тебя. Посмотри, никто не отдаст тебе достойной чести; не обращают на тебя никакого внимания. Да и Сам Царь тебя забыл. Ты переживаешь различные испытания: бедность, болезни и т. п., и Он тебя от этого не освобождает. А у нас — в царстве тьмы — совсем не так. Там ты получишь полную свободу своих действий, никто тебя не будет упрекать за твою жизнь. Ты достигнешь хорошей славы и наживёшь много денег».

Всё это и многое другое, тому подобное, подействовало на меня, и я стала думать об уходе за границу и составлять для этого планы.

КАТЯ. А заграничный паспорт тебе дали в нашем царстве?

НАСТЯ. Нет. Но он мне и не понадобился. Тот же самый агент, по имени Льстивый, тайно, ночью переправил меня через границу. А князь тьмы с радостью принимает всех беглецов и никогда не спрашивает паспорта.

КАТЯ. Какие же средства тебе дали на эту поездку и на проживание за границей?

НАСТЯ. Агент‑льстец на выезд из Царство Света дало мне несколько «заграничных кредиток», а именно: искание почести, гордость и недовольство.
А на прожитие в царстве тьмы, на первый случай, оно дало мне: плотоугодничество, алчность и самоуверенность.

КАТЯ. Значит, на границе тебя не обыскивали?
НАСТЯ. Как не обыскивали! Сам князь тьмы делал обыск.
КАТЯ. Расскажи, пожалуйста, Настя, как это было?
НАСТЯ. Когда только мы перебежали границу, то вскоре подошли к весьма мрачному, проросшему зелёным мхом зданию. Оказалось, это таможня. Войдя внутрь, меня повели по длинным и тёмным коридорам. Вдруг отворилась одна боковая дверь, и я вошла в комнату, где меня ожидал сам князь тьмы.
Он приказал мне открыть мой ручной чемодан.
Осмотрев его, он заявил, что у меня обнаружены запрещённые вещи, которые ввозить в царство тьмы невозможно.
Князь тьмы, главным образом, обратил особенное внимание на вещи: 1) страх Божий; 2) доверие слову Божию; 3) любовь к сынам света и тому подобное.
Но, к моему удивлению, почему‑то князь тьмы не заметил в углу моего чемодана, завёрнутую в полотняную ткань, совесть. Это одно из всего, что осталось у меня, принадлежащее Царю Света.
Если бы князь тьмы выбросил и совесть из моего чемодана, то моя погибель была бы неизбежна.

КАТЯ. Какую же должность тебе дал князь тьмы, когда ты туда приехала?
НАСТЯ. Бросать грязь на верных служителей Царя Света.
КАТЯ. А жалованье за такую работу ты хорошее получала?
НАСТЯ. Князь тьмы за это часто приглашал меня к себе в гости, хвалил моё усердие и обещал мне чуть ли не полцарства.
КАТЯ. А какие же законы в царстве тьмы?
НАСТЯ. Законы такие же коварные, как сам князь тьмы.
По тем законам убивать, грабить, насиловать, отнимать у бедного, обижать сироту и вдову, производить всякое буйство, пьянство, разврат, драки и т. п. считается самым хорошим делом.
Тот закон приказывает ненавидеть всех последователей Царя Света, гнать их, сажать в оковы, сжигать на кострах, травить зверями и т. п.
И небольшое нарушение влечёт за собой строгую ответственность.

КАТЯ. Расскажи, пожалуйста, Настя, как там люди проводят жизнь? И им нравятся такие законы?
НАСТЯ. Конечно, нравятся. Эти законы записаны князем тьмы глубоко в членах каждого подданного. Он влечёт его на всякий грех, и человек подчиняется сильному требованию закона греха, делаясь его рабом.

КАТЯ. Как же ты вздумала уйти из тёмного царства и почему?
НАСТЯ. Всё время совесть не давала мне покоя. Языком я говорила одно, а в душе чувствовала совсем другое. Я никак не могла забыть доброго Царя Света и всё, что Он для меня сделал. Я часто слышала Его нежный голос: «Возвратись, пора тебе домой!»
Притом мне стало ясно, что все прелести греховных удовольствий — ничто иное, как отрава и телу, и душе. Я не имела там чистой радости.
А потому в скорби души я решила убежать от страшного тирана, который не только не даёт обещанной платы, но изнуряет меня и в теле, и в душе, а возмездие, в конце концов, — смерть и ад.
И как я рада, что я вернулась!

Теперь ты, милая Катя, расскажи мне, что у вас нового, какие перемены в течение последних пяти лет сделались в Царстве Света?
КАТЯ. Новостей у нас много. В эти пять лет мы, под управлением Самого Царя Света, завоевали много новых городов и селений. Тысячи грешников мы пленили для нашего Царя.
А что относительно перемены закона, то он остаётся неизменным, как и Сам Царь неизменен.
Статьи закона остаются те же, как ты и раньше знала, а именно:
«Кто Мне служит, Мне да последует».
«Идите по всему миру, проповедуйте Евангелие всей твари».
«Кто хочет идти за Мною, отвергни себя и возьми крест свой и следуй за Мною».
«Не бойтесь убивающих тело».
«Будь верен до смерти».
«Да любите друг друга, как и Я возлюбил вас».
«Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас, молитесь за обижающих вас и гонящих вас».
«Не противься злому, но кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую. Кто хочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду».
«Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращай лица твоего».
«Ныне ваш избыток — в восполнение их недостатка, а после их избыток — в восполнение вашего недостатка, чтобы была равномерность» и т. п.
И ты ведь знаешь, что этот закон с обетованием, а именно: «И дам тебе венец жизни».

НАСТЯ. Ах, как я рада, моя милая Катя, что Господь вернул меня из царства тьмы! Да простит Он мне мою неверность!
О, простите меня и вы, все подданные Царя Света! Как хотелось бы теперь много послужить Ему и много завоевать для Него из царства тьмы! О, да даст Он мне силы!

КАТЯ. Да, милая Настя, будем усердно работать, чтобы скорее всё тёмное царство было пленено нашим Царём и чтобы весь мир сделался царством света.
О, какая будет радость! И какая будет счастливая жизнь по законам Царя Света!

Заключение
Наши подруги Катя и Настя с тех пор стали особенно усердно молиться Господу, чтобы Он указал им работу и дал бы силу и благословение в этой работе.

Им долго ждать ответа не пришлось.

Вскоре Царём Света было объявлено наступление на один город, принадлежащий князю тьмы, обнесённый толстой стеной неверия, как Иерихон.

По призыву Царя Катя и Настя были в первых рядах войска. Ибо и во время Иосафата певцы были поставлены впереди.

Вооружившись бронёй праведности, шлемом спасения, щитом веры, мечом слова Божия, готовностью благовествовать и особенно пламенной молитвой, они с полным самоотвержением бросились в жаркий бой.

Направо и налево они рубили мечом слова, а пением дивных Сионских песен разбивали и умиляли грубые сердца; на коленях же в молитве они разрушали огромнейшие крепости князя тьмы в сердцах людей.

В жарких схватках подданные князя тьмы падали на колени, поражённые слугами Царя Света.

Санитарные отряды Голгофского Креста еле успевали делать перевязку раненым. Большее же число были забраны в плен и приведены к Самому Царю.

Хотя Царь Света и дал приказ никого не погубить, а лишь только ранить и забирать в плен, но, однако, для многих проповедь о кресте была не на восстание, а на нападение. Для одних было это запахом живительным — на жизнь, а для других — смертоносным, на смерть.

Удивительные самоотвержение и смелость проявляли подруги. Особенно Настя, которой хотелось загладить свою неверность Царю Света и наверстать утерянное время в течение прошлых пяти лет, прожитых ею в царстве тьмы. Она так далеко пробиралась по неприятельским рядам, что одно время даже наткнулась на самого князя тьмы, который сразу узнал её и зарычал, как лев: «А! Ты убежала от меня, теперь же я управлюсь с тобой!» — и он бросился к ней, широко раскрыв свою пасть, с намерением поглотить её, но, увидев на ней кровь Агнца, чуть было не впал в обморок.

Так Господь сохранил Настю, которая ещё больше стала любить Царя Света и Его дело.

В один поход была одержана полная победа сынами света. Несколько тысяч были покорены вере. Весь город сдался на капитуляцию и вошёл в состав войска Царя Света.

Если так усердно и самоотверженно будут сражаться с греховной тьмой все воины светлого царства, то вскоре наступит время полного падения царства тьмы.

Да поможет всем Господь!

Какое огромное расстояние от России до Благовещенска!

Но что‑то влечёт там побывать. Вручая себя водительству Божию, я решился туда отправиться.

21 апреля я одновременно отправлялся с переселенцами со станции Кардаил на Амур с братьями Павлом Исаевичем, Семёном Ефимовичем и Афанасием Антоновичем.

Наш поезд отправился раньше переселенческого часа на четыре. При остановках, кроме Балашова, были хорошие собрания.

В пути много приходится кой о чём думать и многому учиться.

Кроме радостных бесед в пути с пассажирами, я много наблюдал за природой в Сибири. Сибирь! Что это за простор!

В сравнении с Россией жителей там очень мало. Селений больших, как у нас, совсем не видно.

Долго я ехал Уральскими горами, а потом необъятной равниной степей, затем суток двое ехал болотистыми местами, а теперь еду дремучими лесами.

Всё меня интересует, надо всем я призадумываюсь. Во всём этом я хочу видеть и познавать Бога моего и видеть, и познавать самого себя.

Уральские горы! Как неровен по ним путь: то большой уклон — машинист свистит, чтобы кондуктор тормозил; то чуть не шагом идём, ибо слишком высокий подъём. Наш поезд извивается кругом горы и часто пересекает их. А как шатаются вагоны!

Я подумал: таков бывает и путь христианина. Но сила паровоза везёт нас, и мы сидим спокойно. Нам и в голову не приходит мысль подпирать поезд. Мы надеемся на силу впереди нас. Нужно лишь одно, чтобы вагоны были прочно сцеплены с паровозом.

Братья! Будем твёрдо держаться за Христа, и мы пройдём: Он пронесёт нас через опасные и трудные места. Не будем бояться, если наши вагоны немножко покачает. В это время нам тем более нужно уповать.

А вот предо мной широкие равнины — прекрасные степи, где множество больших и маленьких озёр.

Земледельцы разбрасывают свои семена и спешат плугом и боронами зарыть их в землю. Каждый день дорог, ибо в Сибири лето короткое, и частые морозы не дают созреть хлебам.

Позапрошлый год, говорят петропавловцы, что ещё бы 4–5 дней — и хлеб был бы готов; но ударил мороз, и всё пропало.

Перед нами необъятные поля человеческих сердец, годных для посева семян Царствия Божия, нам нужно спешить их посеять. Для этого нам необходимы все орудия, нам нужны семена Слова Божия, нам нужен сеятель Слова — проповедник, нам необходим духовный плуг — пение, нам нужна частая и острая борона — молитва; в этом деле хорошо помогает и каток — добрая христианская жизнь, чтобы всходы были ровнее и уборка была чище.

Которому из нас даны свои орудия — будем верны на своём деле, будем хорошо знать, что кошельком не пашут и плугом не боронят.

При том я обратил внимание на множество озёр и заметил, что некоторые из них расположены прямо на посевных загонах. Тогда я понял, что это не озёра, а лужи, собравшиеся весною от таяния снега. Когда же наступит жаркое лето и зной, то вся эта вода испарится. А теперь эти лужи только мешают земледельцам работать.

Сколько теперь таких христиан, которые имеют благодать на своих сердцах, когда наступает чудная весна, когда обилие воды во всех местах, солнце не печёт, а только лишь приятно греет, и зноя, гонений, преследований нет, когда засуха жизни не настала.

Но лишь только подули восточные ветры гонений, бедности, нужды и т. п., то благодать испаряется. Сеять уже некогда: весна прошла, просохла, и растёт на этой заклёклой земле какой‑нибудь бурьян, годный лишь для сожжения.

Еду дальше — за Омск. Тут вижу огромнейшие кочковатые болота, в которых растут камыши. Рыба в них не водится; вода для питья не пригодна.

Пророк Иезекииль говорит о людях, что они похожи на солёные болота. Жизни в них нет. Они берут всю влагу лишь в себя, а из себя никому не дают. Они не думают о других. Они не свидетельствуют о Господе другим. Все познания о Боге, о Его любви и милости они задерживают в себе и для себя. Из них не текут те источники жизни, о которых говорил Христос Самарянке (Ин. 4) и иудеям (Ин. 7, 37–38).

Братья! Не будем запруживать в себе источник Божий, иначе вода испортится, и мы будем не пригодны ни на какое доброе дело.

А вот теперь двое суток — лес. Лес и лес, а пахотной земли совсем нет.

Стройные вечнозелёные сосны, высокие острые ели, прямые лиственницы и красивые белые кудрявые берёзы.

Сколько этих лесов! Ужасно много.

И как они растут?!

Я наблюдал за этим и многому хотел бы научиться.

Тут есть и хорошие, и плохие примеры.

Я вижу, растут сосны; какие они прямые, и я говорю: «Господи, дай мне такой прямой рост духовный», ибо много христиан растут в сторону — больше в сук, чем в ствол. Они не стремятся выше к небу, а отдают всю силу своим ветвям, которые наклоняются к земле, как у берёзки. А сколько в этом лесу упавших больших и маленьких деревьев!

Почему же они упали? Червь ли подточил, или ураган свалил.

Я думаю, что многих христиан подтачивает червь зависти или червь сребролюбия. И этих червей много пород.

Ураган жизни — бедность, нужда и т. п. — свалил христианина.

При том я заметил, что если падала небольшая сосна или лиственница, то она другим вреда никакого не приносила; а если большая сосна, то она при падении или драла бок и ломала ветви своим соседкам, или совсем ломала маленькие красивенькие ёлки и берёзки.

Как страшно для юных сестриц, когда валится огромнейшая, в два обхвата, сосна. От неё им плохо бывает, если они попадут под её удары. Не так ли оно в церкви?

Когда впадает в грех обыкновенный простой брат или сестра, то он причиняет зло лишь себе; но когда впадает в грех видный в церкви член — проповедник, учитель и т. д., то как от них страдают меньшие, неопытные и юные братья и сёстры!

Горе тем молодым духовным деревцам, которые подпадают под влияние падающих больших братьев!

Здешние жители рассказывают, что летом часто бывает падение деревьев от грозы. И это случается исключительно с теми деревьями, которые выше всех.

И мне при этом рассказе стало как‑то странно. Я подумал: не грозит ли мне эта опасность? Как опасно быть больше других!

О, Господи, помоги мне умалиться пред братьями и пред Тобою, чтобы я в гордыне не возрос!..

Да, весь мир есть духовный лес, и каждый человек есть отдельное растение в этом лесу.

Как ты растёшь, мой брат и сестра?

Или ты упавшее дерево, годное лишь на сожжение?

Есть деревья не упавшие, а уже сухие: червь их подточил, и издалека зимою подумаешь, что оно растёт. А оно уже давно засохло, осталось только упасть.

Сейчас проезжаю мимо лесного пожара. Все пассажиры смотрят на него, и я смотрю.

Горят и падают большие и маленькие деревья. Как только подгорит, так и падает, а потом, лёжа, горит.

Маленькие деревца скорее падают, потому что скорее подгорают, а толстые падают не скоро.

В духовном отношении есть два огня: один — Божий, а другой — не с Божьего жертвенника, а огонь геенны, который воспламеняет весь круг жизни.

По случаю пожара леса я много думал о о духовном пожаре. Например, о таком пожаре, как был в Иерусалиме в день сошествия Св. Духа и Святого огня на апостолов; или при проповеди Филиппа в Самарийском городе; или в Кесарии во время проповеди Петра; или на юге Англии — в Уэльсе, несколько лет тому назад, когда там обратилось 200 тысяч грешников.

О, Господи! Пошли нам в Россию такой пожар!
Ты ведь приходил на землю, чтобы низвести сюда огонь. Дай этот огонь детям Твоим. Пусть загорится церковь, а тогда мы знаем: загорятся и неверующие.

Чтобы произвести пожар, не нужно сразу много огня — а нужно лишь одну спичку.
В Иерусалиме достаточно было зажечь сто двадцать сердец, чтобы появилось и крестилось три тысячи душ. В Самарии достаточно было послать одну горящую свечу, чтобы обратилось множество мужчин и женщин. В Кесарии нужно было послать лишь одного Петра с Божьим огнём, чтобы загорелись многие языческие сердца. В Уэльсе достаточно было послать одного преданного Богу человека, Эвана Робертса, воспламенённого Святым огнём, чтобы пробудились и уверовали сотни тысяч грешников.

О, Боже! Пошли Твоего огня на кого Ты хочешь и пробуди русский народ — через кого Тебе угодно.
Во имя Иисуса Христа.

Да послужат эти мои краткие путевые заметки в благословение моим дорогим и милым Песковским братьям и сёстрам — большим и маленьким, и проповедующим, и поющим, и слушающим, и молящимся; тем, которые у кафедры, и тем, которые у порога.
Вы все, дорогие мои, делаете Божие дело, и с каждого из вас Он потребует отчёт в том, что кому поручено.

Пойте Ему стройно, с восклицанием (Пс. 32:8).
Настоящее моё письмо я отношу исключительно к братьям и сёстрам, поющим в хорах, а главное — к управителям хоров, регентам. Текст, поставленный в заглавии этого письма, обязывает нас петь стройно и с восклицанием.

Когда мне приходится размышлять о пении, то мне всегда приходит на память сладкий певец во Израиле — Давид, а также учитель пения Хенанія, который был искусен в нём (1 Пар. 15:22). Тогда делается понятным, что для того, чтобы петь стройно, с восклицанием, нужно быть «искусным» в пении — и не иначе.

Я утверждаю, что искусство пения — это, во‑первых, дар от Господа, а во‑вторых, необходимо также и учение в этом деле, то есть тщательное изучение нот, размера, постановки голоса и прочего. Не зная всего этого основательно, стройного пения ожидать нельзя.

Мне приходилось видеть очень много хоров в наших общинах, слышать их пение и, нужно сказать по‑братски откровенно, большинство из них — в плачевном состоянии. Я знаю один большой хор, где чудесные голоса, но пение, если можно так выразиться, никуда не годится. А причина этому та, что регент не искусен в нём и не стремится к тому, чтобы быть искусным.

Часто бывает, что брат, ознакомившись поверхностно с цифрами, с горем пополам передаёт мотив — хотя и неправильно, — выучивает песню, мучается с камертоном в руках и чувствует себя уже регентом. Он мучает себя, мучает певчих, мучает и слушателей. Оттого у певчих отпадает охота к пению, а у слушателей появляется полная антипатия к такому пению, и хор разрушается.

Пишущий эти строки порядочно учился пению, и мне казалось, что этого довольно: ведь поём не хуже других. Чего ещё? Однажды один проповедник, выслушав моё пение с хором, поблагодарил за пение и посоветовал мне учиться ещё. Из этого я понял, что если есть недостаток, то только потому, что мне «нужно ещё учиться».

Я принял это во внимание: регентую и в то же время учусь ещё. Особенно когда я обратил более серьёзное внимание на пение и музыку, то понял, что я очень далёк от того, чтобы носить название регента. Проучившись этому делу около года, мне иногда становится жаль своих певчих, которых я по незнанию или неопытности прямо мучил когда‑то.

А потому всем моим сотоварищам во Христе, заведующим хорами братьев, тем, которые незнакомы основательно с пением, советую: «Учитесь ещё». Мы должны возрастать в познании истины, возрастать в благодати Божьей, стремиться к прогрессу в деле пения. О, тогда наши песни многих привлекут к Богу!

Нужно изучать основательно теорию пения: ноты, размер, деление нот и постановку голоса, пение на скрипке или фисгармонии. Полезно выписать «Теорию музыки и пения» (соч. Инкис, от Т‑ва «Радуга»).

Братьев и сестёр, участвующих в хорах, я просил бы петь от сердца, приложить к этому все свои старания, любить и молиться за своего учителя‑регента, подчиняясь ему; стараться изучать ноты, правильно выражать слова и петь при сознании того, что ты это делаешь не для регента и не для людей только, но для славы Господа.

Помоги нам, Господи, научиться петь Тебе стройно, с восклицанием!
Те братья‑регенты, которые не прошли основательно уроки пения, — учитесь, и Господь поможет вам!

Ваш брат Д.