Пароходы остановились... Это произошло так неожиданно. Ещё вчера прибежал сверху «Каменский», а ночью — «почтовый», блистая огнями электрических глаз, подошёл к пристани и принёс тревожную весть. Где-то недалеко внизу его обстреляли, и напуганные пассажиры торопливо рассказывали подробности этого необыкновенного случая.
Третий свисток, звуки команды: «Отдавай носовой!», и, рассекая могучею грудью поверхность реки, белый красавец помчался дальше. Долго ещё вдали блестели два огненных глаза носа, наконец, и они пропали за поворотом реки, и всё стихло.
Кама опустела.
Это был последний пароход. Напрасно поджидали «на конторке» запоздалые пассажиры следующего почтовика — он не пришёл...
Мне тоже нужно было ехать. Кончился отпуск, ждала служба, а парохода нет как нет. Ждут, что вот-вот придёт, но прошли недели, две, наконец, три, и всё по-прежнему, только где-то внизу начали слышаться орудийные выстрелы, сначала редко, а затем чаще и чаще.
Для деревни это было ново.
— Эк его ухает…, — говорили мужики, — сказывают, вёрст за двенадцать пониже ижевцы собрались.
Скоро выстрелы послышались и вверху. Это было и понятно… Белые подбирались по линии железной дороги и вышли на берег в двух местах, где дорога подходила к пристаням...
Дело стало ясно... Ждать больше нечего, и мы с братом Николаем решили идти пешком. Расстояние не очень большое, всего каких-нибудь полтораста вёрст (1 верста равна 1,0668 километра, 150 вёрст = 160,2 км).
— Че-о, не пришлось убежать-то? — спрашивали соседи.
— На чём убежишь, если парохода нет...
— Че-о ино! Говорят, за Камой белые ходят...
— Ну, и здесь же не оставаться зимовать! Ещё, пожалуй, в плен попадёшь...
— Да как ино?..
— Пешком уйдём до города, а там, говорят, пароходы ещё ходят...
— Да шутка ли, полтораста вёрст!..
— Так что-ж? Тридцать вёрст в день — пять дней ходу!
— А коли белые поймают? Много их понаехало. Слышал, вечером какая пальба была?..
— Поймают — повесят!..
— Ой, Николай-Николай. Штой-то, Штой-то!..
— Ахти, моченьки! — ахали бабы.
Но мы решили идти во что бы то ни стало - в самом деле, после, пожалуй, будет поздно.
О нашем намерении узнала сестра учительницы из соседнего села. Она тоже «застряла» в гостях и теперь не знала, как попасть до города.
Прибежала к нам.
— Пожалуйста, возьмите меня с собою! — говорила она, сильно налегая на «о», как и вообще говорят тамошние крестьяне.
— А дойдёте?
— Дойду, дойду! Прошу вас, как хороших знакомых моей сестры...
Её мы видели в первый раз, она лишь недавно приехала к своей сестре, с которой мы были немного знакомы.
Признаться, нас не радовала подобная спутница, во-первых, потому, что в дороге легче всего идти вдвоём, а во-вторых, нам хотелось идти поскорее, вёрст по пятьдесят в день, ну, а тут будь доволен, если пройдёшь и двадцать пять. Но делать нечего, приходилось соглашаться.
— Видите, мы думаем пойти дня через два. Будете ли вы к этому времени?
— Ах, я готова хоть сейчас! Я так боюсь, что останусь здесь...
— Тогда мы зайдём за вами...
— Вот как я рада! Приходите к вечеру, в школе переночуете, а утром пораньше мы и направимся...
На том и условились.
Был праздник, когда мы вечером с дорожными сумками за плечами постучали в двери школы.
Открыла сама учительница
— Ах, это вы? Здравствуйте! Маня, к тебе пришли! Да она не пойдёт! Ну, пожалуйста, что ж вы стали? — засыпала нас словами учительница.
Мы вошли.
— Здравствуйте, Вера Степановна! Как, разве Мария Степановна не пойдёт с нами?
— Не пойдёт, не пойдёт - отдумала! Да приходите же, раздевайтесь... Нет, дайте сначала на вас поглядеть... Совсем по-дорожному, и пальто по-солдатски через плечо, и лапти?!. Маня, Маня, смотри, какие они смешные!..
Пришла Мария Степановна.
— Здравствуйте, здравствуйте... — и они вдвоём принялись рассматривать наш наряд. Наконец, мы разделись.
— Проходите, пожалуйста... Я вас познакомлю с одним молодым человеком - он давно хотел поговорить с евангелистами, а я принесла чаю, и будьте, как дома, — снова затараторила Вера Степановна. - Маня, займись с ними!..
Молодой человек встал нам навстречу. Познакомились. Оказалось, что его зовут Иван Михайлович. Приехал из голодающей губернии на время голода пожить здесь.
— Знаете, — сказала Мария Степановна, — я передумала. Дело в том, что одна знакомая Веры собирается поехать завтра или послезавтра на лошадях и берёт меня с собою...
— Так это для вас самое лучшее!..
— А я очень боюсь, что останусь. Эта знакомая поедет, если дадут лошадей. А вдруг не дадут? Ведь того и гляди, что на дороге схватят белые. Не всякий захочет пускать лошадей, когда так опасно...
— Тогда идёмте с нами!
— Полно, Маня, — сказала Вера Степановна, — как не дадут? Дать-то дадут, только цену возьмут... Ведь Лиза непременно должна ехать. Посмотри, послезавтра вы поедете!..
— Ну, да, если как не поедем! Что тогда будет — и они уйдут, и лошадей не дадут — вот и останусь...
Стали пить чай и разговаривать обо всем понемногу и, конечно, о последних событиях. Мария Степановна не могла успокоиться и все повторяла:
— Ой, да если как я останусь!..
Иван Михайлович был с книгой.
— Что вы это читаете? — спросил я.
Он молча подал мне книгу — это были какие-то рассказы для детей. Он приходил сюда брать книги из школьной библиотеки.
— Что же, вам нравятся эти книги?
— Да, я очень люблю читать. Недавно читал Майн Рида и Жюля Верна - очень хорошие!..
— Так ведь там всё сказки! Разве вы здесь не можете найти хороших книг или не любите?
— Ну, знаю я, знаю, какие хорошие книги для вас, — вступилась Вера Степановна. — Знаешь, Маруся, он евангелист и лучше Евангелия ничего не знает, наверно, и сейчас с собою в кармане таскает!..
— Ха-ха-ха! Эта книга не для нас, — засмеялась сестра, — теперь люди не тем заняты...
— А я хотел толстовское Евангелие достать, — сказал Иван Михайлович.
— Почему же толстовское?
— Потому, что там правильно сказано, а в вашем всё переделано для попов, чтобы им легче грабить было.
— Первый раз слышу, и, хотя читал, но никогда не находил ничего подобного, а скорее даже наоборот... Не будете ли любезны указать мне, где переделано?.. Меня это очень интересует...
— Да много, где...
— Вот как! Даже много?! Где же это?..
— На память-то я не знаю, а есть... это верно...
— Так вот, пожалуйста, прочтите, — сказал я, подавая ему Новый Завет.
— Вот, я так и знала, что в кармане! — обрадовалась Вера Степановна.
Иван Михайлович нерешительно взял книгу, раскрыл в одном месте, потом в другом, перелистал несколько страниц, снова закрыл и, подавая обратно, сказал:
— Это, видите ли, нужно поискать на свободе, я плохо помню, в каком именно месте... Читал-то уж очень давно, когда в школу ходил...
— Вот то-то и есть, что плохо помните и давно не читали, а если бы читали, то никогда бы не говорили подобной нелепости…
— Где уж нам до Евангелия, — сказала Вера, — греха не оберёшься каждый день. Вон я сегодня со своей почтенной маменькой поссорилась: покоя от неё нет... Хоть бы и умерла скорее старая карга...
— Что вы это, Вера Степановна, разве можно на мать этак-то?..
— Да что, если у людей мать как мать, а у меня навязалась такая, что и матерью стыдно назвать...
— Чем же она вас так огорчила?
— Из ума выжила — вот чем!.. Видеть я её не могу!..
— Ну, а как же тогда заповедь «чти отца твоего и мать твою»?
— Да, но не такую, как мою!
— Ничего не сказано какую — просто мать — какая бы она ни была и, знаете что, — вы не сердитесь на меня, я скажу вам, что ваше непочтение есть большой грех и когда-нибудь вы будете за него наказаны...
— Ах, мы и так уж наказаны, — сказала Марья Степановна, — бьёшься, борешься с жизнью, ждёшь светлых дней, а вместо этого только одни неприятности, а тут ещё эта старуха выводит из терпения... Ноша непомерная... Ни знакомых, ни развлечений... влечений... В городе хоть бы в театр сходила, а здесь и того нет...
— Как нет, — оживился Иван Михайлович, — здесь в селе в воскресенье спектакль будет!..
— Неужели? Вот я рада! Кто же играет?.. Наверно, свои любители?..
— Да, да! И оркестр струнный организуется. Повеселимся и потанцуем...
— А, знаете что, Марья Степановна, вы не поверите, если я скажу вам, что было время, когда я был привязан к театру настолько, что посещал его почти ежедневно и из опыта знаю одну его особенность, которую, надеюсь, подтвердите и вы: чем лучше чувствуешь себя в театре, тем хуже бывает, когда вернёшься домой — словом — «чем ярче звезды, тем ночь темней». Бывало, сидишь и видишь перед собою всяких там героев, да рыцарей великодушных, совершающих разные подвиги; в конце концов: «порок наказан, а добродетель торжествует». А вернёшься домой и все пропало: нет ни рыцарей, ни героев и торжествует порок, а добродетель наказан - кругом обыкновенные люди с их серой будничной жизнью, и такой-то беспросветной покажется тебе эта жизнь, что на край света бежал бы... Да, нет, не убежишь, потому что и бежать-то некуда... Крутишься, как белка в колесе.
— Да, представьте, что и я это испытывала! В театре сотни огней, блеск, роскошь, а дома огарок свечки да посуда грязная на столе — придёшь и жизни не рада... Ну, хоть на время забудешься и то хорошо...
— На время?.. Нет, это не средство к облегчению страданий и, слава Богу, что настал день, когда я узнал новую жизнь и теперь счастлив... И знаете где я нашёл своё счастье? В Евангелии... В том главная заслуга этой святой Книги...
— Ну, что Евангелие? Оно только всё о загробной жизни заботится, а мы здесь жить хотим, и кто знает, будет ли ещё жизнь за гробом... Да и Бог-то существует ли?.. Быть может, это одно воображение из-за страха перед неведомыми силами природы?..
— Нет, Вера Степановна, Вы хотя и учительница, и других учите, а скажу Вам прямо, что вы не знаете этой книги!.. Она говорит о таком Боге, который не есть плод расстроенного воображения, а самая настоящая действительность, о Боге, который был, есть и будет вечно и при том о близком нам Боге, вникающем во все наши дела, как бы малы они ни были; она говорит о сегодняшнем дне и её сегодня можно проверить, правда ли написано в ней...
— Ну, как вы проверите?!
— А вот как... Вы жалуетесь, что вам тяжело, а Христос говорит: «придите ко Мне все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас». Вот сегодня же вы и можете узнать, правда это или нет... Положим, вы поверите этим словам и обратитесь к Нему доверчиво, как самая маленькая ученица обращается к вам, и скажете: «Господи, я услышала Твой призыв, и вот иду к Тебе. Ты знаешь мою нужду и моё бремя, помоги мне, дай обещанный Тобою покой, чтобы я знала, что Ты на самом деле существуешь, а не в воображении только...». Теперь что же — если все это правда, то Он вас успокоит, если же это выдумка и обман, то вы останетесь в прежнем состоянии...
— Да какое у меня бремя? Скучища здешняя — и вот и всё, так это бремя и танцы снимут... — со смехом сказала Марья Степановна. — Знаете, как хорошо себя чувствуешь в это время... Особенно если кто-нибудь за тобою ухаживает. Так-то легко, прямо чудо! Правда, Веруна?! Ха-ха-ха!!!
Она смеялась... Но было что-то особое в этом смехе... Казалось, что вот-вот он окончится плачем... Уж очень не к месту был этот смех.
— Вот, что я скажу, Мария Семёновна... Есть одно мудрое изречение: «и при смехе иногда болит сердце» — думается мне, что оно к вам очень сейчас подходит...
— А что, в самом деле, неужели вы думаете, что я всегда такая хохотушка?..
— Нет, нет! Как раз наоборот... Я думаю, что у вас и слёз пролито не мало... Особенно, когда никто не видит... Ночью, например...
По её лицу пробежала лёгкая тень, как бы от внутреннего волнения.
— Что же делать, если жизнь не сладка и в ней больше шипов, чем роз... Не раз заплачешь, когда даже муж и тот бросил... Ушёл неведомо куда...
— Про что же я и говорил... Даже муж оставил вас одну горевать своё горе, а лучший из друзей Христос Иисус предлагает снять бремя и освободить от горя — так говорит Евангелие...
— Бралась и за Евангелие, да ничего не вышло...
— Это потому, что брались не так, как нужно... Повторяю, мало читать — нужно брать верою то, что даёт оно... Помните, Христос говорит: «Возьмите иго Моё на себя... научитесь от Меня...» Жаль, что мы так поздно поговорили об этом... Впрочем, здесь осталась жена — она одних взглядов со мною и поможет вам разобраться во всём этом... Если хотите, я дам адрес... Пока вы не уехали, сходите к ней — она будет рада...
— Ах, пожалуйста!..
— Я записал адрес и, отдавая ей, сказал:
— А главное, чтобы понять Евангелие, — не надо его толковать. Как написано, так и понимайте... Люди часто говорят: «Ведь надо понять, надо истолковать Евангелие...» Зачем?! Когда вам дают, положим, деньги — бумажку в пять рублей, — вы видите, что написано на ней «пять рублей», и не станете же спорить и утверждать, что это только написано «пять», а надо понимать «три»...
— Смешно! Понятно ведь...
— Ну вот! А почему-то люди читают великие истины, и все ищут чего-то особенного, какого-то таинственного истолкования, когда, наоборот, в них царит святая простота, доступная и открытая младенцам, как сказал Христос... Читайте только с молитвою в сердце, от чистого сердца поступить так, как оно говорит... И вы будете счастливы через познание Христа Иисуса... В Нем, в Христе вы увидите не только учителя, но и помощника, и друга, и что ещё самое главное — в Нем вы узнаете своего Спасителя, который пришёл спасти не только мир вообще, а вас лично и для этого пролил свою святую кровь...
— Знаете, что, — сказала Вера, — споёмте вместе «Отче наш» — мне очень хочется, и потом разойдёмся на покой... ведь вам завтра в путь дорогу...
Мы согласились, и чудные слова Христовой молитвы мирно прозвучали в ночной тиши, через раскрытые окна пронеслись в тёмную сельскую улицу и поднялись вверх к далёким звёздам... Чувствовалось, что тот, который когда-то говорил: «Где двое или трое собраны во имя Моё», — был в этот вечер среди нас и говорил нашим сердцам: «Мир вам!»...
На утро, лишь взошло солнце, мы с Николаем встали и, одевшись, потихоньку вышли из школы, не ожидая, когда встанут хозяева...
Село только что просыпалось... Вот из одного двора женщина выгнала штук пять коров, а за ними с радостным блеяньем выскочили овечки и, поднимая пыль, пустились за околицу... Задымились трубы, и где-то на дворе застучала молотилка... Село начинало трудовой день...
А в лесу за селом уж весело пели птицы, трещали кузнечики, и носился в воздухе тот запах зрелой малины, который так приятно вместе с теплом разливается по лесу и нежит и ласкает своей невыразимой прелестью...
Хорошо было шагать по дороге через этот сад Небесного Отца... Сердце радовалось при виде праздника природы, и только воспоминание о том, что один лишь человек нарушает праздник грубою рукою, своею неуживчивостью и вековечным злом, с которым не может расстаться — это воспоминание туманило взор и печалило сердце... Вот думалось, придёт он сюда, привезёт разные орудия, распространяющие вокруг себя смерть и горе; раздадутся выстрелы, полетят снаряды, испуганно замолкнут птицы, скроются, где кто может, повалятся столетние дерева, посыпятся стоны и проклятия, а вместо запаха зрелых плодов будет распространяться противный смрад порохового дыма и не будет ничего похожего на весёлый праздник...
Но пока ещё все было покойно и жило радостною жизнью... Мы бодро шагали все вперёд и вперёд... Марья Степановна должна была догнать нас через два-три дня, но они прошли, её все не было, а на четвёртый день мы пришли к цели — значит случилось то, чего она так боялась...
Она осталась...
II.
Да, она осталась, и печальная сидела у окна и думала невесёлую думу. Лошади, понятно, было не найти, да и попутчицу не отпустили родные... Вот и сидит теперь Марья Степановна, смотрит на улицу... Воскресенье — люди гуляют, веселятся, а ей не до веселья...
— Что я за несчастная, — говорит она сама с собою, — есть же люди, которым всё удаётся, а я что ни сделаю, что ни задумаю — всё ничего не выходит... Преследует меня судьба, вздохнуть не даёт и за что...
Ей вспоминается прошлая жизнь... Только ребёнком и была счастлива, а дальше всё удары судьбы... Видит она себя в школе, в гимназии... Среди подруг она самая неудачница — нет у неё ничего, чем любят похвастать подруги: ни своих лошадей, ни нарядов, ни богатых родных, у кого можно было бы погостить летом... И одета-то она хуже всех... Правда, всё это мелочи, но обидные до слёз...
За селом на реке шумит мельница...
Марья Степановна слышит этот шум, и он даёт направление её невесёлым думам...
— Вот, — думает она, — мельница день и ночь, в будни и в праздник шумит своими жерновами... Ни на минуту не остановится и уж если зерно попало к ней в жернов — сколько ни вертись, ни крутись, а размелет в муку... Ей дела нет, хочешь не хочешь, а будешь пылью... Ищи потом, где зерно... Было и нет... И пыль мука эта тоже пропадёт, уничтожится... а на камне уж новые зерна и мельница стучит сегодня также как и вчера, и завтра тоже будет стучать...
И кажется ей, что не зёрна, а люди потоком текут на камень и мелет их мельница-судьба и не колёса то стучат, а люди стонут, жалуясь на судьбу, и превращаются в пыль...
— Неужели и я скоро стану пылью? — подумала она и вздрогнула... Как странно... Как страшно... Сейчас живу, а сейчас и нет... Полно, даже и так нельзя сказать: живу... Не живу, а верчусь на жернове и жду очереди стать пылью... А где же жизнь?.. В прошлом? Нет... И сейчас тоже нет... и в будущем нет... Когда же, да?.. Где же ты, жизнь?.. где?..
И вдруг ей припоминаются слова: «Я есть воскресение и жизнь».
— Кто это так сказал?.. Где я слышала эти слова?.. Да, помню, Христос говорил так... А какой странный этот евангелист, как он просто смотрит на Евангелие и на Христа... Ведь если всё это правда, то, пожалуй, он и прав, говоря, что нашёл своё счастье... И как на меня подействовал тогда этот разговор... Я всю ночь проплакала... И как он мог угадать, что я часто плачу... А утром хотела встать и бежать к этой его жене... И что это со мной сделалось - кажется, и не видала её никогда, а готова была чуть свет уйти к ней... И всё-таки осталась... Почему и сама не знаю... Вот что значит быть под жерновом судьбы... Не свободен, значит, человек в своих желаниях - не всегда делает то, что хочет... А мне же очень хотелось бы повидаться с этой евангелисткой и побольше узнать про новую жизнь... И самой бы пожить так...
И её снова потянуло туда...
В самом деле, пойду, познакомлюсь, поговорю, - быть может, и я узнаю счастье жизни... новой жизни...
Она стала собираться и, странно, ей все казалось, что надо спешить, как будто сердце говорило: скорей... скорей... и она спешила…
Пришёл Иван Михайлович...
— Я к вам, — заговорил он торопливо, — ух, батюшки, жарко же сегодня!.. Вот не угодно ли билет принёс...
— Какой билет?..
— Разве забыли? На спектакль и на танцы!.. А за это первый вальс со мною... Струнный оркестр будет...
Ей стало неприятно.
— Нет, я хочу сходить в Ольховку...
— Ах, я догадываюсь: к евангелистке?..
— Да, к ней!..
— Нет, нет... Уж только не сегодня!.. Здесь будет так весело - наши все будут и фокинские тоже... Голубушка, Марья Степановна, останьтесь... Ведь право же, с вами лучше всех вальс танцевать... А в Ольховку ещё успеем сходить, и я вместе пойду... Мне тоже очень понравилось... Прошу вас, останьтесь...
Она осталась...
А ночью после танцев одна шла через плотину домой... С неба глядела луна и отражалась в воде... Стучала мельница, шумела вода на колесе, и какой-то мужик тащил с воза мешок зерна... Провёз и скрылся за дверью...
— Понёс на жернов, - подумала она про мужика, и добавила вслух: — на жернов судьбы!
Снова вспомнилось всё... Почти бегом пробежала бедная до школы и, не раздеваясь, бросилась в постель и зарыдала, как дитя...
Она осталась...
М. К. Крупников