«…Не смотри на вино, как оно краснеет, как оно искрится в чаше, да внимай, как оно ухаживается ровно. Вследствие, как змей, оно укусит, и ужалит, как аспид». (Притчи 23:31–32.)
I.
Счастливо жил слесарь Иван Григорьевич. Так счастливо, что знакомые, говоря про него, постоянно добавляли: «как сыр в масле катается». Действительно, он был счастлив. Во-первых, Бог дал ему хорошую жену, тихую, скромную, работящую, с которой и жил он душа в душу. Без ссор, без драк, которые бывают почти в каждой семье; и никто не мог сказать плохого слова про их жизнь.
Во-вторых, Бог благословил Ивана Григорьевича двумя детьми: мальчиком Сережей и девочкой Груней. Это были славные милые детишки, здоровые и умные. Сереже было одиннадцать лет, и он уже два года, как ходил в школу; Груня же была на год моложе своего брата.
В-третьих, почему Иван Григорьевич жил хорошо, было то, что он имел недурное место. Он получал приличное жалованье, которого ему вполне хватало, чтобы жить безбедно и не нуждаться. На заводе он был вроде старшего и заменял мастера, когда работали ночную смену.
А четвертая и, пожалуй, самая главная причина его счастья была та, что он совершенно не употреблял спиртных напитков, даже пива не пил.
И за это все его любили. Любила жена, любили дети, любили и знакомые. На заводе его уважали. С ним советовались, несмотря на то, что он был молод (ему было всего тридцать два года); к нему обращались за поручительством, когда в этом встречалась необходимость, и ему доверяли иногда даже большие деньги, так как все знали, что Иван Григорьевич — человек непьющий, а потому и честный.
Доверие людей и уважение, однако, нисколько не портили Ивана Григорьевича. Как и прежде, он оставался человеком скромным.
Жил он тихой жизнью: по вечерам читал книги; а каждую субботу и воскресенье ходил в церковь, где внимательно прослушивал всю службу.
Это была счастливая тихая жизнь; и не нужно удивляться, что знакомые завидовали ему. Они имели право завидовать.
II.
Была суббота.
Кончали работать. Прогудел гудок, и рабочие пошли от ворот завода. По случаю субботнего дня рабочие шли с получками. Получил и Иван Григорьевич свою двухнедельную получку. Получил не как прежде — двадцать восемь рублей, а на шесть рублей больше. Это была прибавка.
Слесаря, товарищи по работе, окружили его и стали поздравлять.
— Спасибо, спасибо! — раскланивался Иван Григорьевич.
— Чего спасибо, — раздался чей-то веселый голос. — Литки с тебя, Иван Григорьевич, причитаются.
— Нет, от этого я отказываюсь! — запротестовал Иван Григорьевич.
— Нельзя… Обычай такой… Жадина! — понеслись крики.
— Да мне не жалко, но я не пью…
— Значит, и есть жадина, — засмеялись кругом.
— Сам не пьешь, значит и других угостить нельзя?
— Правильно! — поддержал старик слесарь. — Не пьешь если — не пей, а мы выпьем. Выставляй-ка, Иван Григорьевич!.. Не скупись!..
— Да я и не скуплюсь… Я эти деньги жене умершего Васильева отдам, если хотите… Мне не жалко, но не хочу греха брать на душу… Зачем же я вас спаивать буду… Верно?…
Но слесаря не согласились. Пришлось Ивану Григорьевичу идти в трактир. Товарищи пили водку, пиво, коньяк и требовали, чтобы и Иван Григорьевич пил за компанию.
Долго он отказывался. Но, в конце концов, его чуть не силой заставляли выпить сначала бокал пива, а после и рюмку водки.
Что-то горячее обожгло ему рот, что-то ударило в голову.
— Браво! — захлопали кругом в ладоши.
Иван Григорьевич рассердился на товарищей и, заплатив деньги, ушел, не простившись, домой.
Когда жена его, открывая дверь, услышала запах водки из его рта, то чуть не упала.
— Ты пил, Ваня?
— Пустяки! — махнул Иван Григорьевич рукой. — Бокал пива и две рюмки водки… Чуть ли не силой заставили.
Тяжелым предчувствием наполнилось сердце жены Ивана Григорьевича.
— Смотри, Ваня! — сказала она ему с грустью.
— Что смотришь! Отстань от меня! — грубо крикнул он.
— Зачем кричишь? Видишь, выпил рюмку и обижать стал, а что после будет, если пить начнешь.
Но Иван Григорьевич ничего не ответил. Он лишь тяжело дышал…
III.
После этого дня Иван Григорьевич вышел по-прежнему на работу, по-прежнему продолжал читать хорошие книги и по-прежнему ходил в церковь. Особенного, кажется, ничего не случилось, и в то же время произошло с Иваном Григорьевичем большое несчастье. Раньше, так много лет, он считался непоколебимым в своих трезвых убеждениях; раньше у всех было мнение, что заставить Ивана Григорьевича выпить рюмку водки гораздо труднее, чем войти в Царство Небесное; теперь же никто так не думал.
— Иван Григорьевич выпьет, и даже сам угостит, — говорили про него, — если попросить хорошенько.
Любителей же выпить за счет Ивана Григорьевича нашлось немало. А были и такие, которые даже угостить брались, если Иван Григорьевич согласится разделить компанию. Всем почему-то хотелось, чтобы Иван Григорьевич «свихнулся», не был бы святошей, сделался бы их собутыльником. Почему они хотели этого — сказать было трудно.
И теперь, как только устраивались какие-либо пирушки, шли обязательно к Ивану Григорьевичу, и до тех пор не отходили от него, пока он, потеряв терпение, давал свое согласие и шел. А пирушки, нужно сказать, устраивались каждую получку, то есть через каждые две недели.
И на этих пирушках, конечно, пили не воду и не чай. Пиво, водка, коньяк подавались в большом количестве. И, конечно, заставляли и упрашивали пить Ивана Григорьевича. Начинали всегда с пива. Говорили, что дети пьют пиво, а доктора приписывают больным, и будто этот напиток — самый полезнейший на всем белом свете.
После пива предлагали вина; и снова начинались уговоры. Иван Григорьевич отказывался и сердился.
— Вредно пить, — говорил он, — здоровье портится… Люди с ума, говорят, сходят, если много пьют.
— Как! — возражали ему. — Доктора велят пить, значит, полезно: они люди ученые…
— Ну грешно… Право я не буду пить, оставьте меня, — умолял Иван Григорьевич.
— Брось… Греха тут нет. Христос пил вино, и даже воду в вино превратил… Пей!..
И Иван Григорьевич пил. А когда товарищи начинали хмелеть, он отыскивал шапку и скорее убегал незаметно домой.
А дома жена уже знала, почему задержался её муж. Печальными, грустными глазами встречала она его и укоризненно шептала:
— Опять, Ваня!..
И муж чувствовал укоры совести. Но он ничего не мог поделать. Он раз поддался уговорам товарищей, только один раз, и теперь удержаться ему было трудно.
IV.
Время шло… Иван Григорьевич, незаметно для себя, пристрастился к вину и так же незаметно попал под влияние дурных товарищей. Он стал их постоянным собутыльником, он стал завсегдатаем портерной. Теперь уже не требовалось столько слов и ссылок на докторов, когда перед Иваном Григорьевичем стоял бокал пива. Не надо было приводить в доказательства детей, которые пьют этот напиток, и больных, которым приписывают пиво как лучшее лекарство.
Ничего этого не надо было. Иван Григорьевич без лишних слов выпивал бокал пива и так выпивал, что любой горький пьяница мог бы позавидовать той быстроте, с которой это действие сопровождалось.
Но не только пиво пил Иван Григорьевич, он больше любил простую водку и её предпочитал другим напиткам.
Нередко он бывал теперь пьян. И не совестился, когда, после попойки, возвращался домой.
Правда, по-прежнему его встречали грустные глаза жены, но он старался не обращать на это внимания.
— Ну и пьян, — говорил он сердито. — И пропил ни мало — ни много, три с полтиной, и ещё пропью. А мне перечить не смей! Потому, что я работаю, а не ты. И реветь не смей! А будешь, так уйду сейчас и всё пропью!
Жена его молча глотала слёзы и терпеливо укладывала его спать.
— Ложись, Ваня, усни, голубчик, — уговаривала она его ласково.
— Ну, то-то…
И он засыпал пьяным мертвецким сном. Громко храпел, пел песни и наводил ужас на своих детишек.
А когда просыпался на другой день, то уже не смотрел, как раньше, виновато и не просил прощенья у жены. Не смотрел заискивающе, как было раньше, а дерзко, смело… Требовал опохмелиться и грубо кричал на жену…
А та, бедная, молча смотрела на него грустными глазами; и почему-то невольно вспоминалось ей прежнее житье. Счастливое житье! Когда её Ваня был добрым, ласковым, когда от него не было слышно ни одного грубого слова, когда свободное время уходило не на пьянство, а на чтение хороших книг, на игру с детишками…
Слезы навертывались на глазах бедной женщины. Какой-то крепкий комок подкатывался к её горлу, и хотелось плакать, рыдать, хотелось просить несчастного Ваню остановиться, вернуться к прежней жизни…
Но угрюмо, мрачно сверкают из-под чёрных густых бровей глаза Вани; и у бедной женщины не хватает сил выполнить своё намерение.
А Иван Григорьевич торопливо уходит на завод.
V.
Вскоре Иван Григорьевич совсем опустился. Пьянство длилось неделями, он не показывался ни дома, ни на заводе. А однажды так совсем пропал.
Жена сбила себе ноги, разыскивая его по всем трактирам и портерным. И, наконец, нашла его в канаве, где он, вероятно, валялся не один уже день.
Сколько трудов стоило ей доставить его домой. А когда доставили, то увидели, что Иван Григорьевич не дышит.
Позванный доктор констатировал смерть.
— Он опился! — сказал врач и, отказавшись от предложенного рубля, вышел из дома.
Осиротела семья Ивана Григорьевича.
— Дёточка, милочка, Грунечка, — рыдала жена Ивана Григорьевича, прижимая голову дочери к своей иссохшей груди.
А Груня, шестнадцатилетняя девушка, утешала мать ласковыми словами, какие только приходили ей на ум, целовала её и гладила по тёмным волосам.
— Мамочка, не плачь, проживём как-нибудь. Серёжа поможет…
VI.
Но при имени сына мать заплакала ещё громче.
Действительно, на сына была плохая надежда: он шёл по стопам своего отца.
Видя пример отца, он тоже привык к вину; а привычка перешла в страсть. Вино свело его с дурными товарищами. Вместо работы он решил добывать хлеб лёгким путём. Нередко он попадался в воровстве, но за несовершеннолетие его оставляли пока на свободе. И долго сидели мать с дочерью в холодной квартире, долго плакали и утешали друг друга.
Поздняя осень…
По литейному мосту, кутаясь от холода, в летней одежде идёт какая-то женщина — в большой чёрной шляпе, с напудренным лицом и накрашенными губами. Это — Груня, бедная дочь пьяницы, схоронившая сегодня свою мать и проводившая две недели назад брата на каторгу за убийство.
Это та самая Груня, которую Иван Григорьевич когда-то целовал и с которой возился целые вечера…
Тихо идёт Груня… Подошла к перилам… Остановилась и взглянула вниз. На мосту пусто, ни души не видно…
Нагнулась Груня, вздохнула тяжело и глубоко, заплакала и стала перегибаться за перила…
Холодно рукам, холодно всему телу и страшно, ужасно страшно при виде тёмной бездны…
Собралась Груня с силами, потянулась и кинулась вниз… И полетела с быстротой молнии вниз. Страшный крик вырвался из её больной груди, а затем плеснула вода и поглотила бедную Груню…
И проклятие звучало в последнем её крике — проклятие тем, кто приготовляет водку и продаёт её… Проклятие всем, кто покупает и пьёт её… Проклятие всему человечеству и отцу, благодаря которому она попала на широкую развратную улицу, благодаря которому мать её умерла от голода, а брат стал убийцей.
И ветер подхватил крик её и понёс далеко, чтобы люди услышали его и чтобы всякий удержался от страшного пьянства, точно предостерегая, какое зло делает водка.
Так погибла семья слесаря Ивана Григорьевича.
(Второй рассказ будет помещён в следующем номере)