Был когда-то в одном городе человек. Я думаю, все знали его. Спросите каждого крестьянина подгородской деревни, на ваш вопрос знает ли он Марка, каждый бы из них с гордостью сказал: «А, Марк, это наш кормилец!»
Пойдите в город и спросите, где он живет? Каждый пятилетний ребенок укажет его дом. Вы вошли бы в просторную комнату, и вас, наверно, встретила бы скромно одетая старушка.
Еще не узнав, кто вы, зачем пришли, она с улыбкой проводит вас в следующую комнату, где вас встретил бы человек, радостно пожав вашу руку и усадив вас, он с заботливостью будет расспрашивать вас, и поверьте мне, вы не уйдете от него ни с чем.
Так говорил мне когда-то мой знакомый.
Прошло два года, и я сам, приехавший в город на службу, так же знал, как все, этого удивительного человека.
Мы даже были с ним друзьями. Высокого роста, с высоким лбом, окаймленным вьющимися русыми волосами, с добрыми голубыми глазами, глядевшими прямо в вашу душу, он одинаково внушал всем симпатию. Нужно было удивляться его терпению, самоотвержению и тому, что несмотря на то, что у него не было никаких источников дохода, кроме небольшой усадьбы с несколькими десятинами земли, оставшихся после смерти родителей, но всё-таки у него хватало на всё помощь.
Я не знаю, кто бы ушел от него, не получив просимого, не облегчив своей души. В усадьбе он не жил. Жил там управляющий с семьей, правивший делами имения. Все, вероятно, считали не только преступлением обмануть Марка, но даже думать об этом, я думаю, сочли бы это грехом.
Помню один случай. Я зашел к нему как-то в теплый солнечный день. Он сидел у стола, погруженный в задумчивость. При виде меня радостная улыбка осветила его лицо.
— Никита Захарович! Вот хорошо! Вы пришли как раз кстати: вот видишь ли, деньги из имения я получу только завтра, а сейчас был у меня братец (он всех звал братцами и сестрицами), пришел ко мне издалека. Жена у него больна, дома ребенок маленький, оставить нельзя, а жену нужно в больницу. Лошади у него нет. Так вот, видишь ли, нужно ему 2 рубля, чтобы нанять привезти жену. Ребенка я возьму пока себе, Луша за ним присмотрит. Дай, пожалуйста, до завтра.
Я, конечно, с радостью дал просимое. И каким счастьем засветились его глаза, как он был рад помочь всякому. У нас зашел дружеский разговор. Мы говорили о деревне.
— Крестьянские дети, дети, а вот что будет всегда мучить меня! — сказал он. — Тень лихих! Прошлый год я как-то поехал в деревню Горки, в самый разгар деревенской страды. Зашел в одну хату, там никого не было, кроме 5-летней девочки-няньки и маленького ребенка в люльке. Подтащив к печи чурку, она изо всей силы старалась достать стоявшее в печке молоко. И когда ей это не удалось, она растерянно опустив руки, встала на середине хаты и, смотря на плачущего ребенка, сама принялась плакать. В другой хате больная ревматизмом старуха никак не могла достать воды, которую ей забыли оставить. Бедная, томимая жаждой, она долго, быть может, прождала бы, когда нечаянно зашедший в хату, кто-нибудь дал бы ей пить. И во всей деревне не было никого, кроме детей и двух-трех, не могущих работать. Грустные родные картины! — сказал он. — А дело ведь еще поправимо. Будь у меня средства, можно было бы нанять женщину, которая могла бы жить в деревне во всё время работы, и несчастных случаев было бы меньше. Ведь не так давно в той же деревне девочка-нянька уронила в канаву ребенка, вздумав намочить ему голову водой. Ребенок захлебнулся и умер. Было бы кому ходить, присмотреть за ними, этого не случилось бы.
Наш разговор прервал появившийся в дверях крестьянин.
Мой сослуживец удивленно поднял на меня глаза. — «Да о ком Вы говорите?» Я просто отскочил от него. — «Да о Марке, о Марке, которого все знали, о кормильце крестьян, о добром Марке», — чуть не кричал я. — «А, вон вы о чем! Ну, идемте ко мне, я расскажу про него, что знаю, если уже это Вас интересует».
(Окончание будет.)