По иному пути

(Рассказ)

Вечерело... Большое и когда‑то богатое село Зыбино, стоявшее на красивой извилистой речке Зыбь, по случаю праздника было особенно оживлённо. Заходящее солнце прощальными лучами уже озаряло землю, но на улицах ещё было много народу.

Где‑то раздавалась ухарская песня, а с противоположного края села неслись звуки гармоники. Около дома одного из зажиточных собравшаяся толпа народа оживлённо разговаривала. Особенно громко кричал довольно пожилой, высокого роста мужчина; при чём он то и дело размахивал руками и энергично кому‑то грозил кулаком. Можно было подумать, что этот спор окончится дракой, которая кончается примирением с четвертью водки, а потом опять дракой и вновь примирением.

— «Ребята, — говорил он, — так не правду ли я говорю, что он зазнался? А я ещё по‑товарищески встретил его в воскресенье: ну, мол, идём выпьем! Так он, братцы мои, что же бы вы думали? „Нет, — говорит, — я не пью и тебе не велю!“ Ишь, мол, где это научился такой премудрости? А он так‑то смешно: „Я, — говорит, — это читал в Евангелии и пить, говорит, в праздник недостойно христианина“. Ах ты, говорю, штунда проклятая! Дела, нешто мы нехристи, что не знаем, что нам? Повернулся, да и был таков. Что ж мы, дураки, что он нас учит? Что мы не жили без него? Правду ли я говорю, братцы?»

— «Верно, верно, Егорь!» — подхватили присутствующие.

А поощряемый Егорь ещё громче кричал, размахивал руками и ругался.

Это бы продолжалось, быть может, и долго, если бы их внимание не обратилось на телегу, выехавшую с противоположного конца села. Она проехала мимо них. Сидевший в ней старик и правивший лошадью молодой парень поклонились мужикам и, что‑то спросив у встретившейся женщины, поехали к концу села и остановились у крайней хаты. Старик слез, подошёл к окну и, постучав, спросил:

— «Здесь?»

— «Здесь, здесь», — послышалось изнутри, и в дверях показался молодой мужчина. Спешно сбежав с крыльца, он, с просветлевшим лицом, кинулся к приехавшим.

— «Здравствуйте, дорогие братия!» — приветствовал он их, и блестевшие на глазах слёзы показывали, как он был рад, как много счастья принесло ему это посещение.

— «Ну, что? — говорил задорно Егорь. — Видели наших? Вот вам и раз! Вот поверьте, что это штундовский поп с сыном, я хорошо их знаю. Погодите, они теперь дадут о себе знать, вспомните мои слова, да будет поздно!»

Словно очнувшиеся, мужики разом всё загомонили. Слов разобрать было невозможно. Только голос Егора громче всех и с каким‑то озлоблением выкрикивал:

— «Проучить их надо! Что ж мы?»

Долго ещё раздавался шум. Мало‑помалу все разошлись.

Ночь покрыла землю. Постепенно стихала несшаяся издали песня. А через час только колотушка сторожа нарушала эту мёртвую тишину.

II

Из хаты Александра Боброва в щель закрытого ставнями окна падали на землю полосы света, показывающие, что здесь не спят. Здесь было не до сна. Знакомые уже нам старик и юноша вели оживлённый разговор. Если внимательно присмотреться к этим людям, находившимся там, то невольно бросалось в глаза, что в них кроется что‑то таинственное, отличающее их от других; как будто бы они были давно уже знакомы все и увидали друг друга не вчера, а уже несколько лет тому назад. На лицах виднелся отпечаток какой‑то радости. Каким‑то миром веяло от них. Отпечаток этого мира был виден и на лице бледной, истомлённой, как видно, долгой болезнью, молодой женщины, хлопотавшей что‑то по хозяйству.

— «Да, дорогой брат, — говорил Александр, — тяжело тогда было».

Он провёл рукою по лбу, как будто бы то тяжёлое время снова переживалось им. Сказал он и задумался.

— «Отец мой, живший после смерти матушки три года, помер, и я стал полным хозяином в доме. При его жизни я был примерным хозяином. А потом, почувствовав волю, я стал понемногу, сначала просто так себе, выпивать. Родители были старообрядцами, и отец мой был трезвый человек. Я не думал, что это доведёт меня до пьянства, а просто пил, потому что все пьют. Вы заметили, что у нас в селе, бывшем когда‑то богатым, — три кабака. Время шло. Случился неурожай, который сильно повредил хозяйству. Но, несмотря на это, я пил больше и больше. Ни слёзы, ни просьбы жены не помогали. Я оправдывался тем, что всё равно мне не быть богачом, пью я или нет. Так я говорил, а на самом‑то деле водка вошла уже в привычку. Осенью у меня украли лошадей, и с горя я ещё больше запил. Без лошади крестьянин — не хозяин, и всё шло ниже и ниже. А потом вымерз хлеб. Я пришёл в отчаяние: впереди грозила нищета, решил идти искать работы на сторону. На одной из станций мне дали место сторожа. Нашлось много товарищей, и я, как прежде, стал пить. Денег детям и жене я не посылал. Да их и не было: 20 рублей, получаемых мной, мне не хватало на водку. Домой идти не было никакого расчёта. Что там меня ждало? Больная жена и ходившие по миру дети. Я плакал, когда приходил в сознание, но помочь им не мог. Я гнал мысль о них от себя и опять пил, пил, чтобы забыться, не думать и не слышать о них. Подходила весна. За пьянство меня рассчитали. Я кое‑где работал, но заработанных денег мне едва хватало на водку. Мало‑помалу я окончательно пал. Всё, что было святого в моей душе, — вера в Бога, долг по отношению к семье, — всё было забыто, всё затоплено, залито вином.

Я, как сейчас, вижу всё это. Был тихий, тёплый вечер. Прошла уже Пасха. Я бессильно шёл по улице. Вдруг до моего слуха донеслось пение; я как раз проходил мимо того дома. Окно было открыто. Я замедлил шаги и заглянул в комнату. Пело несколько голосов; я ясно видел, что там были мужчины и женщины. На свадьбу, похороны или крестины это не было похоже. Заинтересовавшись, я дошёл до конца улицы и вернулся, чтобы пройти снова. Как раз в это время туда зашли женщина и старик. Я пошёл за ними. Робко отворив калитку, я поднялся на крыльцо и вошёл в сени. Двери в комнату были открыты. Я встал к стене в сенях у самых дверей. Кто‑то говорил, я прислушался.

— «Он был на пути к небу, но пришёл диавол и похитил семя добра, а вместо него посеял злые плевелы — склонность к пороку».

Он говорил внятно, и слова как будто бы отпечатывались в душе. Словно про меня, подумал я. И что‑то знакомое, но давно забытое поднялось в моей душе. Следующих слов я не слышал.

— «Стойте, держитесь веры, не давайте места в сердце горьким плевелам!»

Он кончил. Я стоял, как во сне. В ту же минуту кто‑то начал петь. Постепенно, как бы набираясь силы, звуки росли. Прекрасные, дивные слова псалма неслись по комнате. Что‑то мощное, захватывающее душу было в них.

— «Только в Боге успокоится душа моя, у Него спасение моё!» — пели они.

И вся моя жизнь, всё прошлое, словно освящённое изнутри, встало предо мной. Я почувствовал, что я далеко ушёл от Бога; и желание чего‑то лучшего, горечь о прошедших днях, навсегда потерянных днях наполнили мою душу. Я переступил порог. Они кончили и все встали на колени. Я тоже встал, но я не мог молиться: я рыдал, как ребёнок. Не знаю, долго ли я стоял так, ничего не видя и не слыша, словно в забытьи. Я очнулся, когда стоявший передо мной человек дотронулся рукой до моей головы. Комната была пуста.

— «Вы что, дорогой мой?» — обратился он ко мне.

Я ему всё сказал. Он дал мне Евангелие и, помолившись за меня, проводил до калитки. С этого времени я стал другим. И всё стало другим по отношению ко мне. Каково было удивление моих товарищей, когда я не пошёл с ними в трактир. Я, с помощью Господа, принялся за работу. Через три месяца, скопив денег (конечно, братья много мне помогли), я поехал домой. Много сил стоило мне поправить совсем упавшее хозяйство. Посеял хлеб. Господь благословил меня. И вот теперь, по Его великой милости, я живу вот уже другой год здесь и ни в чём не чувствую недостатка.

— «Да! — сказал старик. — Дивны дела Господа. Поблагодарим же Его».

Они все опустились на колени. Среди ночного безмолвия неслась горячая благодарность Пресвятому Творцу, так премудро устроившему всё.

III

После этого события прошло две недели. Слух, что к штунде приезжал свой «поп», скоро облетел село. А вскоре стало известно, что Павел и жена его Марфа Стрижовы тоже штундисты. Этот слух подтвердился, когда на общественном сходе было выставлено ведро водки и приглашённый выпить Павел отказался, заявив, что пить больше никогда не станет.

— «Да что ты, аль вправду перешёл в штундисты? Полно, друг, опомнись!» — говорил Павлу подвыпивший сват.

К ним подошёл ещё один, и они всячески старались уговорить его выпить.

— «Нет, — сказал Павел, — вы опомнитесь! Это вы пьёте слёзы своей семьи, а я теперь уже не тот. Я не перешёл в штундисты, как вы говорите, а уверовал в Евангелие».

— «А! Так ты ещё говоришь!» — раздалось сзади их.

И здоровая рука уже знакомого нам Егора опустилась на голову Павла. Все как будто бы этого и ждали. Все бросились на Павла. Произошло что‑то такое, что невозможно было описать. А когда уже убитого Павла унесли домой, разъярённый Егор долго ещё кричал:

— «Что, не говорил я вам, вот теперь и поздно! Пришла беда, отворяй ворота! Вы что думаете? Теперь дочь Марфы и парень, также, считай, что штундисты. Всех, всех смету! — кричал он, грозя кулаком в сторону, куда унесли Павла. — Святоши проклятые!»

Над селом словно туча нависла. Говорили, что у Александра в воскресенье сходятся Павел с семьёй и молятся по‑своему.

Кончился август. В селе Зыбино кончили уборку хлеба. Молотьба кончилась. Настала осень, потемнело небо, и дождём заплакали тучи по ушедшей весне. Ночи стали долги и темны. В одну из таких ночей, когда ветер яростно рвал и далеко нёс по улице сдёрнутую с крыш солому, две фигуры, осторожно идя улицей, направились к концу села. Все спали. Через несколько времени там, где стоял дом Александра Боброва, поднялся столб дыма, и в ту же минуту разбуженные криком соседи в испуге выбежали из домов. В темноте ночи, бросая снопы искр в стороны, словно огромный костёр, пылал дом Александра Боброва. Взять что‑нибудь не было никакой возможности: всё было объято огнём. А в стороне, бледный, растерянный, смотря на это море огня, взявшего у него всё, стоял сам Александр.

— «За что, за что?» — шептал он, и крупные слёзы одна за другой медленно текли по его лицу.