Мир не хотел так легко упустить свою жертву и употреблял все усилия, чтобы связать мою душу. Здесь началась борьба не из‑за куска хлеба, а внутренняя, в душе.

Помню, как, возвращаясь вечером из театра или концерта, я падал на колени, молился и плакал, сам не зная, что со мною; как лежал на подушке, а слёзы бежали из глаз и мочили подушку — в душе всё волновалось и трепетало. Как я, наверно, жалок был в эти минуты! Было ли что‑нибудь подобное с тобой, мой дорогой друг, оставался ли ты сам с собой, со своими волнениями, слезами и тоской? Все мы жалки снаружи, и здесь ясна наша беспомощность и одиночество, но вместе с тем эти минуты благословенны тем, что при печали лица сердце делается чище: мы ищем Господа — Он близко к нам, хотя мы и не знали ещё этого. Чем лучше пели в концерте или крутились пары на балу Дворянского собрания, тем более отзывалось в моей душе, и я уходил в читальню.

Наверно, и это бывало в твоей душе, мой брат? В читальнях на раскрытых страницах газет ярко выделялись слова: «голод», «неурожай», «цинга и тиф» в той или другой губернии. Я всё пропускал в газетах, и глаза мои жадно смотрели и перечитывали эти вести из голодных губерний. Там голод, а я в концерте, на балу, сыт, одет и в офицерском мундире. Какое противоречие жизни, — пишу тогдашние мысли.

Я переписывал в свою записную книжку адреса и места, где особенно нуждались, и в душе созревал план, и голос говорил: иди в голодные губернии, иди туда, где нужда. Я посылал деньги, но в то же время понимал, что это слишком мало; нет, нужно себя отдать на служение людям, самому жертвовать собою. Это главное. И тогда я решил: как получу указ об увольнении в запас, отправиться в эти голодные губернии и самому служить больным и бедным на месте, в деревнях.

Вскоре я получил бумагу и теперь был свободен. Оставалось порвать последние связи и ехать. Простившись со знакомыми, которые не хотели верить моим словам, я, купив на базаре бедную, простую одежду: шапку за 35 копеек, поддевку, рубаху, старые сапоги, — вечером памятного дня взял всё своё офицерское одеяние: мундир, пальто, бельё и прочее, связал в узел и отослал в приют, на бедных детей. Переоделся из офицерской тужурки в простую бедную одежду мужика — и было одновременно и смешно, и больно от этого маскарада. Мой сожитель по квартире — доктор Вагин — смеялся, солдатик‑денщик — тоже, но когда я подошёл прощаться, у них полились слёзы.

Хотя и не верилось, но час пришёл, и я должен был идти. Было это позднею ночью. В тёмную ночь я шагнул из светлой моей комнаты прежней офицерской жизни во тьму, в мир, в неведомую новую жизнь.

Остановитесь и подумайте, что это был за шаг? Что происходило в душе моей? Борьба, смятение, беспокойство. Куда? Что? Зачем?.. Я оставался совершенно один в целом мире, никому не нужный, одинокий, без дела, куда‑то должен был идти; но что там, как всё будет, было совершенно темно. Только одно твёрдо знал, что надо идти на вокзал и ехать в голодные губернии: или Саратовскую, или Самарскую.

Мой денщик, раздетый, в слезах, бежал за мною по улице; я простился с ним и послал его домой, а сам поехал на вокзал, взял билет до Самары и очутился среди людской толкотни и давки.
Я ехал в вагоне с русскими мужичками и женщинами. Дорогу помню смутно. Кто‑то посочувствовал мне, подвинулся, и я спал в общей куче с узлами и с другими людьми на лавке. Так доехали мы до станции Самара. На душе было очень тяжело, хотя я на что‑то надеялся.

Расспросив один адрес, я нашёл Земскую управу и там добрался до одного доктора, Граня, который заведовал санитарными отрядами в губернии. Я предложил ему свои услуги, выражая полную готовность и желание послужить простым санитаром в одном из отрядов, где идёт борьба с тифом и цингой, и при этом предупредил его, что содержания мне не надо — я хочу послужить ближнему. Наверно, он был удивлён этой необычной жертвой. Не помню, что было написано в его глазах, потому что здесь я получил неожиданный удар: он не принял моей жертвы, отказал.

Меня давили слёзы; казалось, вся моя постройка рушится, и я лечу куда‑то во тьму. В смущении я должен был оставить его кабинет. Теперь я бы его не встретил, а то бы я от всего сердца поблагодарил его за отказ, хотя тогда и растерялся; но это был путь Божий.

Не помню, как я дошёл до православной церкви, не помню, какая там служба шла, кто служил. Я прошёл в церковь, опустился на колени, прижался к решётке и плакал перед Господом.

Выйдя из церкви, я отправился в Красный Крест и там получил отказ. Пошёл искать дорогу на вокзал. Зайдя в харчевню, я увидел там мужичка‑странника, подсел к нему, обрадовался, что этот тоже скиталец, угостил его и поговорил с ним. Потом я решил ещё попробовать поехать в Саратов, а если и там будет отказ, то на улице переодеться с каким‑нибудь нищим, как это сделал Франциск Ассизский, и потом ходить с Евангелием.

На вокзале пришлось ожидать поезда до вечера, и я сел ждать. Вечером подошёл ко мне книгоноша Британского библейского общества и стал предлагать мне Евангелие. Я сказал, что у меня есть Евангелие. Это его заинтересовало, и он стал разговаривать со мной. Около нас начала собираться толпа. Подошёл другой книгоноша и предложил пойти на квартиру. До поезда я согласился, и мы пошли.

По приходе к ним жена второго книгоноши стала меня расспрашивать; мы разговорились, я был откровенен, и она поставила мне один текст, который привёл меня в смущение: «Не может человек ничего принимать на себя, если не будет дано ему с неба». «Как же вы пошли проповедовать Евангелие, когда ещё не покаялись и не знаете, в чём оно?» — спрашивала она.

Здесь я отступал — вторично образованный, учившийся десять лет наукам, боевой офицер — перед простой логикой крестьянки, просвещённой Духом Святым и Его Словом. Я забыл в этом разговоре про поезд и про Саратов, и, может быть, про весь мир, и почувствовал, что здесь есть нечто важное для меня, здесь, в простой этой семье, я получу ответы на волнения и тревогу души. И я остался в Самаре: мне не за чем и некуда ехать.

На другой и третий день я вёл разговоры с ними, слушал их речи о Спасителе, открывал Слово Божие, Евангелие и перечитывал те тексты, где открывается моё погибшее греховное состояние, моя неспособность ко всему доброму без Господа. С другой стороны, так ясно вырисовывалась чудная святая личность милосердного Спасителя, Который пришёл взыскать и спасти погибшее. Я был близок к своему спасению.

В Самаре была и теперь существует община евангельских христиан, где происходили небольшие молитвенные собрания. Меня провели туда мои новые друзья. Мне понравилась вся простота этой обстановки, эти простые люди, в которых можно узнать простоту Евангелия, как в первый век христианства. Почти без борьбы уступал я все позиции, потому что истина Евангелия стала для меня ясна. Но мне чего‑то ещё не хватало — самого главного: моего личного доверия к Иисусу Христу как моему Искупителю.

И здесь одно слово книгоноши помогло мне. Он сказал: «Царствие Божие силою берётся, и употребляющий усилие восхищает его». И тогда я решил просить у Господа этой уверенности.

Вечером, оставшись один в своей комнате, где была одна свеча, а вместо постели — моя одежда да что‑то из данного хозяйкой на ночь (вещей у меня, кроме смены белья и Евангелия, не было), я зажёг свечу, сел на табуретку и стал думать об Иисусе Христе. Потом упал на колени и залился слезами, стал молиться и благодарить Господа, что Он умер за меня и за мои грехи. К чему сомнения, почему я могу сомневаться? Нет причин: в душе ясно Его чудное дело спасения для всех и для меня лично.

Я поверил Иисусу Христу, что Он умер за меня на позорном кресте. Дух Божий наполнил моё сердце покоем и радостью. Я сел на табуретку, взял бумагу и ручку и стал писать маме о себе и о своём обращении к Господу. В письме я описал, как надо прийти к Нему, как Он даёт ясную уверенность, как Он успокаивает душу, как прощает грехи и вводит в новую жизнь.

Кончив письмо, я побежал к моим друзьям‑книгоношам, передал им, что я получил радость о спасении, и мы вместе молились и благодарили Господа и Спасителя.

Я остался в городе Самаре, стал усердно изучать Евангелие и Библию. Через месяц я принял святое крещение и вошёл в общину города Самары.

Теперь, оглядываясь назад, начинаешь отчасти понимать милость Божию. И это только все части путей Господа.

И со мною, как с миллионами, случилось и исполнилось Его слово: «Ищите и найдёте», ибо «у Него не останется бессильным никакое слово».

Теперь я уже пять лет покоюсь в Господе, и Он заботится обо мне.
Я ни в чём не нуждался, кроме как в Его благодати.

Он устроил так, что, порвав с миром, я больше туда и не возвращался; напрасно знакомые ждали моего возвращения. Нет, я знаю теперь, в Кого я уверовал, и нашёл лучшие преимущества во Христе. И путь, и смысл, и средства к новой жизни определились Им и в Нём.

Быть Его рабом, угождать Ему, исполнять Его волю, распиная все свои похоти, отдаваться изо дня в день потоку Божьему, чтобы Он нёс меня, — вот моя жизнь.

Душа оставила и младенчество, и плотскую жизнь — колыбель человечества — и вошла в духовный, чудный мир, где открытия гораздо ценнее и плодотворнее, чем в видимом, где душа получает удовлетворение всех своих запросов, где ей не тесно и она может выпрямиться.

Было время, наш мир заключался в одной комнате, когда мы играли катушками, кубиками на полу или солдатиками: всё это наполняло и наш ум, и наше сердце.

Но потом мы оставили младенчество, когда стали мужами.

И здесь нас занимало дело, труд, общение с людьми, наука, искусства; но нам и здесь стало и тесно, и душно.

Душа как бы упирается руками, как Самсон, в устои этого видимого мира и хочет выйти на свободу из этой тесноты, и она оставляет это второе младенчество и начинает жить в духовном мире.

Она входит в общение с Безначальным и Безграничным Богом, она входит в духовный мир молитвы, Слова Божия, где получает все ответы на запросы души и служит, и стремится в самое сокровенное Святая Святых — общение с Богом, источником всякой благодати. О, это путь превосходнейший! Вернётся ли взрослый к детским играм? Нет, не вернётся: он вырос; так и чадо Божие не вернётся из духовного мира общения с Богом в мир греха, плоти и тления.

В заключение моей повести я повторяю слова Иисуса Христа, которые Он говорил народу с учениками: «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душу свою погубит?»

Он говорил громко, и эхо в горах повторяло: «Какая польза…» — и катилось оно и по всем горам, и по всему лицу земли, и передавалось эхом через все века, и в наше время горы повторяют: «Какая польза…»; лес шумит, и шелест листьев повторяет: «Какая польза…»; тысячи птиц и пичужек в ветвях, довольных своим гнездом, поют человеку миллионами голосов: «Какая польза…»; журчат чистые, прозрачные, всё отдающие ручьи: «Какая польза…»; свистит, шумит ветер, ревёт ураган, дует самум пустыни: «Какая польза…»; ярко блистает молния на чёрном фоне туч, и рокочут низкие аккорды, чередуясь с оглушительными ударами и гулкими раскатами величественного грома, и повторяют: «Какая польза…»; веками повторяют далёкие, ясные звёздочки в ночи, мерцая тихими, трепетными лучами, смотрят на грешную землю и чудно-тихо говорят внутрь человека: «Какая польза…»; и само испорченное человечество, как бы отвечая природе, покрывши всю землю, шумит, волнуется и стонет — гул, плач и тоска поднимаются от земли и сливаются в один голос: «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир…»

Цари, недовольные ещё пределами своих царств и власти, полководцы — победами и грудами тел и пирамидами черепов, богачи — собранными миллионами, гении, таланты — венками и похвалой легкомысленной толпы их дарованию, учёные — своими открытиями и изобретениями, женатые — жёнами и семейным очагом и т. д., и т. д., — все они своей жизнью говорят: «Какая польза…»

И мой взор, и ухо останавливаются на Святой личности Иисуса Христа, сказавшего это слово. Я смотрю в Его жизнь и вижу, как Он Сам шёл через эту жизнь. Как Он отверг и престолы, и славу людей, и похвалу, богатство и довольство, приют семейного очага и пользование всем этим миром; взял только крест и исполнял волю Своего Отца. И мне слышится Его кроткий, глубокий совет среди тысяч других предложений: «Отвергни себя, возьми крест свой и следуй за Мною».

Мир и сегодня вам предлагает, может, даже престол, как Моисею, но тот отказался. Иисус говорит: «Возьми крест…» Мир предлагает почёт и славу, увядающие венки похвалы человеков — они уже касаются твоей головы, но Иисус говорит: «Возьми только крест». Мир предлагает богатства, в глаза бьёт золотом и серебром — как Аврааму — землю до Содома, но он отказался и уступил Лоту; так и Господь говорит: «Возьми крест…» Мир предлагает тебе хороший брак, обещает тебе семейное счастье; 600 невест и 300 наложниц Соломона проходят перед тобой, но Иисус говорит: «Возьми крест…» Вот что выбрал Христос, Павел, Моисей и ученики Христовы; вот что только могу взять и я из этого мира — и вы, дорогой друг, — всё остальное будет во вред душе.

На этом я кончаю, и пусть Дух Святой откроет вам глубже и совершеннее ваш путь во Христе через этот мир, и да превратит Он ваш крест в крылья, которые отнесут вас на престол славы.

Ему принадлежит слава, честь и поклонение! Аминь.