«И услышал я голос с неба, говорящий мне: напиши: отныне блаженны мёртвые, умирающие в Господе» (Откр. 14 гл., 13 ст.).
Был очень морозный день, склонявшийся к вечеру. Солнце безмолвно возвещало, что скоро наступит ночь. Лучи догоравшего солнца обливали горизонт багряным светом.
На эти лучи глядел из комнаты молодой одинокий человек сквозь стёкла наполовину замёрзшего окна и, любуясь, размышлял, как велики и чудны творения Божии и насколько велик этот Художник и Строитель всего мира.
— Дайте мне пальто! — проговорила, вбегая в комнату, озябшая девочка лет пяти с раскрасневшимся лицом и руками.
— Да ты куда?
— На улицу гулять!
— Вот так, так! Я пришёл к тебе в гости, а ты хочешь бежать от меня! Я обижусь на тебя…
— Зина, не ходи на улицу! — говорила её старшая сестра, девочка лет двенадцати.
В это время её схватил на руки стоявший у окна молодой человек.
— Зиночка, моя дорогая, не ходи на улицу, останься со мною!..
— Зина, ты любишь Господа?
— Люблю!
— А Он тебя любит?
— Любит!
Сердце молодого человека, державшего её на руках, при сказанных ею словах, пришло в очень радостное расположение; да он и так любил всегда детей и был к ним очень привязан.
II.
— Александр Павлович, приходите сегодня вечером к нам: папаша вас звал! — сказала девочка.
— Хорошо, приду!
Вечером, когда зажгли огни, Александр Павлович пошёл к тому брату, что звал его к себе.
— Дома Алексей Михайлович?
— Нет.
— А где он?
— Ушёл на спевку.
— Зачем он меня звал?
— Да он хотел вас попросить, чтобы вы написали письмо и перевод в «Радугу».
— Ох… о… ох… ой… о‑о‑ох… — раздавался какой‑то скорее шипящий, чем стонущий голос с кровати.
— А это что такое у вас?
— Да Зина, видно, простудилась, четвёртый день хворает, — проговорила мать больной девочки.
— По… о… шлите за папашей! — проговорила больная девочка.
— Пошлите! Скорей пошлите!
— Нюра, беги скорее за папашей!
— Должно быть, Зина умирает, — проговорила мать, посылая старшую сестру за отцом.
— Да беги, позови Фросю!..
В это время вошла в комнату Фрося, самая старшая сестра больной, отданная замуж.
— Давайте молиться! — проговорила шёпотом больная.
Мать и пришедшая Фрося преклонили колени и со слезами стали просить Господа, чтобы Он дал выздоровление больной, или, если Ему так угодно, то принял в Свои Вечные обители, где царит любовь, радость и звучит непрестанное «аллилуия».
Не прошло и десяти минут, как больная опять стала просить, чтобы присутствовавшие молились.
И опять вторично была открыта семейная молитва. По окончании молитвы вошёл отец больной девочки; на лице его была видна тревога и скорбь. Раздевшись, он подошёл к больной и взял её на руки.
— Папаша, давайте петь! — проговорила шёпотом больная.
— А что будем петь? — спросил он.
— О, детки, идите, идите скорей…
Он начал петь; голос его обрывался, отказывал ему, потому что чувства родительской скорби доходили до того, что было тяжело дышать и сдавливало горло.
Слушая такое пение, невольно приходит на мысль гимн из «Гуслей» № 213, последний куплет:
Нечиста песнь моя земная
И обрывается порой…
Лишь там польётся в сени рая
Она достойною хвалой
Пойте ещё, папаша!»
— А что, дочка, петь?
— «Бог любит малых воробьёв»…
— Ты, Зина, умрёшь! — сказал он.
— А может быть, и умру… — прошептала больная.
— Ты любишь Иисуса? Господа любишь?
— Люблю… — прошептала она.
— А Он тебя любит?
— Любит…
— Ну и слава Богу, что тебя Господь принимает. Он любит тебя. У Него много таких маленьких девочек; все они радуются, поют; там нет больных — все здоровы.
— Папаша, прощайте! — прошептала больная.
— Прощай, дочка!
— Мамаша, прощайте!
Мать вместо ответа горько заплакала и взяла девочку на руки.
— Папаша, пойте! — прошептала она. — Пойте: «Мы у берега земного…»
И опять отец дрожащим голосом запел просимую песню.
— Постелите мне на пол, я лягу спать.
Мать исполнила её просьбу и положила девочку.
«Ну теперь я буду спать!.. Прощайте!..»
И, повернувшись на бок, она положила руку под голову и заснула глубоким сном смерти.