VIII. Доброта
Больше, чем когда‑либо, я вижу теперь, что религия, угодная Богу, состоит в терпеливом исполнении Его воли, а не в хороших чувствах и размышлениях. Е. Бутс.
Когда генерал стоял над гробом своей возлюбленной супруги, он указал на три выдающихся её качества: во‑первых, она была добра; затем она была полна любви; и, в‑третьих, она была воительница. Посмотрим на её жизнь с этих трёх сторон.
Была доброю. Будучи омыта кровью Агнца, она до последнего издыхания признавала себя грешницей, спасённой милостью. Отвращение вызывали в ней всякое притворство и искусственность. Её доброта была практического характера. «По плодам» — её излюбленные слова в Евангелии, и она хотела, чтобы и её судили по этим словам.
Её доброта была практическою: она не могла поэтому совместиться с ленью. Бесполезное препровождение времени она считала грехом. Ленивых она не выносила. И когда однажды кто‑то из знакомых её хотел получить у известного ей лица работу, она писала ему: «Надеюсь, что вы не выбросите денег на опыт с Г…, только потому, что у вас не хватает смелости сказать ему прямо и открыто, что дело это не для него. Он трутень и больше ничего. Никакая перемена места или положения не сделает из него пчелы. Он не должен был никогда оставлять своей торговли; он, наверно, и не оставил бы её, если бы знал тогда, что приобретение душ гораздо труднее, чем ему казалось».
Всякое желание выделиться и мотовство были ей противны. Если бы она не умела и не хотела быть бережливою, семья её часто во многом терпела бы нужду.
Её время всегда было очень заполненным. Всё же она находила минуты для писем и время для своего мужа, голос которого: «Кэти, пойди‑ка сюда» — часто звал её из кухни или от детей для серьёзных разговоров.
Нельзя было говорить с нею, хотя бы и пять минут, и не получить впечатления искренности и правдивости. Когда‑то, ещё в молодые годы, она писала: «В правде хочу устоять, хотя бы земля поколебалась», — и так она действительно поступала.
Всю свою жизнь она жаждала познавать Бога больше и больше, служить Ему лучше и лучше. О своей внутренней борьбе она часто писала, и из этого видно, что и для неё вера не была чем‑то врождённым, как и для каждого из нас. Вера — дар Божий, и она требует послушания и усилия в отдаче себя Богу.
Часто у неё в доме были недохватки, и ей нелегко было накормить и одеть семью. Это были огненные испытания веры. Однажды она пишет своей матери: «Пока мы не получили даже столько, сколько стоит дорога и квартира. Я сильно стеснена, и меня охватывают искушения не доверять Господу. Но я не хочу поддаться этому. „Знает Отец ваш Небесный“, — сказал Христос».
В другом письме есть возможность заглянуть в её опыты. Она пишет: «Я обуреваема всевозможными затруднениями. Мрак, по‑человечески, совершенно охватывает меня. Лукавый нашептывает мне, что бесполезны всякие усилия выбраться из этого безвыходного положения, но я решилась окончательно довериться обетованиям Божиим, будь что будет. Мой Бог — живой Бог. Он видит меня, знает меня, любит меня, заботится обо мне и хочет иметь меня у Себя в славе, как и Авраама, Павла и Иоанна. Раз это правда, чего же мне тогда бояться?»
В другом письме она пишет опять кому‑то, кто был стеснён и напуган своими согрешениями, которые выступили пред его взором: «Хорошо, что вы видите их. Ибо как мы могли бы прибегнуть к Иисусу Христу, чтобы Он исправил наши ошибки, если бы мы не сознавали их? Это очень хорошо — знать самого себя. Но иногда мы делаем в этом отношении ошибки. Мы на себя взираем больше, чем на Него, — на Того, Который сделался нашей праведностью, святостью и искуплением. Вера в Него делает для избавления нашего в пять минут больше, чем многолетняя борьба без неё».
IX. Любовь
Наиболее истинная любовь выбирает для себя и наиболее высокий предмет. Е. Бутс.
«Она была полна любви», — сказал генерал Бутс. «Её душа была полна нежной, глубокой привязанности. Как она любила всех страдающих и сочувствовала им! Как она жаждала поддержать всех их!»
«Как добьёмся мы того, чтобы люди отдавали свои сердца ближним?» — так спросила однажды Е. Бутс. Ведь и милость иногда недостаточно сильна для этого. Думаю, что чувство это должно воспитываться уже в детстве.
Вспомните из прежде прочитанного, что госпожа Мумфорд именно такое сердце воспитывала в своей дочери. Вспомните, что дочь её, будучи ещё девочкой, не могла видеть кривды. Дух этот вырастал вместе с нею. Она не могла иначе, как помогать всем и всюду, где видела нужду в этом. Генерал часто говорил, что она убивается тем, что носит бремена всех. Иногда она как бы хотела оставить кого‑нибудь без поддержки, но сердце её побеждало, и она не могла насиловать его стремлений.
Когда она однажды играла ещё в детстве, она увидела, как полицейский ведёт пьяного. За ним шёл народ и насмехался над пьяницей. Моментально маленькая Кэти вскочила, перебежала через улицу, прильнула к несчастному так, что он должен был почувствовать сердце, которое с радостью помогло бы ему.
И такою она осталась до конца жизни. Она любила бедных. «При всех ошибках, — говорила она, — они имеют всё же большее сердце, чем богатые», — и потому она любила их. Помощь её всегда была практическою. Никогда она не давала только деньги, но, так сказать, засучивала сама рукава и помогала лично. Всякая скорбь влекла её к себе. Вид раненого животного останавливал её. Бичуемая лошадь находила в ней всегда заступницу.
Она была женщиной из народа и никогда не считала себя слишком утомлённою, если дело касалось каких‑нибудь предложений или планов, как наилучшим способом помочь бедным. Беднота, грязь, грех, пьянство не в состоянии были угасить эту любовь. Много раньше, когда другие различными способами и учреждениями старались спасти самую падшую часть населения города, она сама была уже в этой работе.
Вот её личный рассказ: «Вспоминаю, как я однажды нашла бедную женщину, лежащую на тряпках. Она только что родила близнецов, и не было у неё никого, кто помог бы ей. Никогда я не забуду пережитого там. Нечего было есть. Осталась только корка хлеба и кожа от сала. „Я так хотела бы кусочек масла“, — сконфуженно заметила она, видя, что я рассматриваю её остатки, — „и муж мой, когда мог, приносил мне, но теперь он не в состоянии, и потому он купил мне кусочек жиру. Вы ели когда‑нибудь жир вместо масла? Это очень вкусно“. Так говорила несчастная, и мне сейчас же показалось, что я согласна была бы есть всю свою жизнь жир вместо масла, лишь бы только помочь бедняге. Я купила, что могла, и выкупала её новорождённых в какой‑то большой кастрюле, потому что ни ванны, ни таза, ни чего‑либо подобного у неё не было. И та благодарность, которою светились впалые глаза женщины, никогда не изгладится из моей памяти».
Когда открытые собрания не развились ещё настолько, чтоб отнять всё её время, она очень любила делать такие посещения — от дома к дому — и больше всего обращала внимание на пьяниц, над которыми Господь давал ей особую власть.
«Посещаю я обыкновенно по вечерам, так как это единственное время, когда я могу отлучиться из дому, а также потому, что в другое время я не нашла бы их дома. Обыкновенно я спрашиваю жену какого‑нибудь пьяницы, не знает ли она подобное несчастное семейство, — они обыкновенно знают о ком‑нибудь. Когда я нахожу с десяток пьяниц и привожу их к тому, что они дадут подпись в знак воздержания, я стараюсь тогда собрать их в одно место, устраиваю собрание с ними и веду их ко спасению. Часто позволяют устроить мне такое собрание в какой‑нибудь комнате, где часто не на что сесть этим беднягам!»
Как ни велико было её стремление помочь ближним в телесной нужде и как она ни жертвовала собою при этом, но её жажда спасения душ и приведения их на путь спасения была в тысячу раз больше. «Если мы поймём, как надлежит, цену человеческих душ, то не будем жить равнодушно», — говорила она и сама доказывала это, работая и сражаясь неустанно, наперекор возрастающей слабости. «Если бы это не было для вечности, — вздыхала она нередко, — давно бы я уже оставила такую жизнь».
Любовь к душам — вот та сила, которая влекла её из города в город, усталую и неспособную почти вести те собрания, которые ожидали её. Любовь к душам удерживала её по несколько часов за письменным столом, где она писала советы и поощрения во все стороны, хотя эти часы нужно было употребить на отдых. Любовь к душам принесла ей много бессонных ночей и ставила на колени её, плачущую и борющуюся с Богом за тех душ, пред которыми на следующий день она должна была выступить лицом к лицу, и эта любовь к душам возрастала в ней до момента смерти.
«Ева, — позвала она одну из своих дочерей, когда она сама лежала в страданиях, почти без сознания, — не забудь того мужчину в цепях. Отыщи его. Иди в Ланчестерскую тюрьму. Пусть кто‑нибудь идёт с тобою, найди его. Скажи ему, что мать его, когда умирала, молилась за него и тесно в сердце своём была уверена, что Бог спасёт его, и скажи ему также, что прожить десять лет в тюрьме с Иисусом Христом гораздо легче, чем без Него».
Она находилась уже как бы между небом и землёю, радуясь предстоящим ей в вечности миру и славе, и в это время ей казалось, что чёрное лицо языческой женщины предстало как бы пред нею и взывало: «Не желаешь ли ты помочь нам?» Любовь к гибнущим с новой силой пробудилась в ней, и больная взывала: «О, да, пойду, Господи! Пойду, куда хочешь! Пойду на край ада, если Ты, Господи, дашь мне обещание, что сатана не сможет там овладеть мною».
В эти дни она послала сказать начальникам Армии Спасения: «Передайте им всем, что единственным утешением для члена нашей Армии на смертном одре является сознание, что он приобрёл души для Христа. После всех своих работ я чувствую, что я не выполнила всей своей задачи. Искупайте время, ибо даже при лучших условиях мы всё же можем сделать так ужасно мало».
Кто так любил, тому трудно будет уйти от своих возлюбленных. «Ах, сердце моё, — взывала она, — мне кажется, оно приросло ко всем вам, и это мешает ему отойти. А всё же Ты, о Господи, будешь лучше заботиться о них. Я верю, верю. О, Отец вечности, Пастырь овец, храни моё малое стадо!» «Аминь», — говорим мы при чтении этих строк и прибавляем к её молитве: «Дай и нам такое сердце, полное любви, которое сделало её жизнь могучим потоком благословения».
X. Воительница
Борьба всегда трудная вещь, какого бы характера она ни была. Нельзя воевать и не получить при этом ран на теле, на сердце и на душе. Е. Бутс.
«Затем, — сказал генерал в своей речи над гробом, — она была воином. Она любила сражаться. Она не принадлежала к тем, которые предлагают другим: „Иди“, но она говорила: „Позвольте мне пойти“, и везде, где это нужно было, она действительно шла. Пока её болезненное тело позволяло, я никогда не видел, чтобы она увиливала от какого‑нибудь дела».
И она действительно была воином всю свою жизнь. Что она сочла добрым и истинным, за то она воевала. Трусливость, по её мнению, является одним из наиболее распространённых, тонких грехов нашего поколения, и поэтому она не любила тех, кто не умел сказать «нет» и боялся предпринять что‑нибудь на собственный риск.
Она мыслила самостоятельно и, хотя охотно училась всегда у других, но всё же никогда не позволяла себе быть захваченной чужим мнением, а здраво обсуждала их доводы и вырабатывала в себе собственный взгляд.
Она воевала за чистоту учения. «Будем внимательны к тому, какое мы Евангелие проповедуем. Будем остерегаться ложного учения, откуда бы оно ни приходило. Если мне кто‑нибудь скажет, что ему милее человек с ошибочным учением, если у него сердце в порядке, нежели человек с чистым учением и испорченным сердцем, то я отвечу: да, настолько, насколько это касается отношения к Богу, но никогда, если это касается влияния на людей. Я должна предостерегать их от обмана, в который мог бы ввести их такой человек».
Вся жизнь госпожи Бутс была сплошной борьбою против греха — в каком угодно виде. Наполнял ли собрание народ из низших и грубых слоёв народа, или же перед ней сидели ряды проповедников, юристов и дам высшего света — для неё это было безразлично. Она нападала на грех и метила прямо в излюбленные грехи тех людей, которые сидели перед нею.
«Нам нужно очень много благодати, — сказала она однажды в одном из своих прекрасных собраний в западной части Лондона, где князья и княгини приходили слушать её. — Думаю, что Господь никогда не делал меня способною говорить более простыми словами, чем здесь. Одна дама сказала мне, что она никогда не слышала такого Евангелия. Бедные души, они так часто вводятся в заблуждение».
Пьянство — второй грех, против которого она воевала всю свою жизнь. Она начала, как сказано было раньше, ещё девушкой, будучи секретарём Общества молодёжи. В первое время знакомства со своей будущей женой генералу Бутс советовали пить немного вина для укрепления здоровья. Она написала ему письмо и указала на неправильность и бестолковость подобного совета. Письмо она заканчивает словами:
«Мне тоже бесконечное число раз советовали это, но у меня своё определённое мнение о медицинском значении этого совета. Очень хотелось бы мне, чтобы и Вы смотрели ясно на этот вопрос. Я гораздо более верю в Ваше здоровье, если Вы совершенно будете воздерживаться от всяких опьяняющих напитков, чем если Вы будете употреблять хотя немного вина. Убегайте от этой мерзости, как от змея, и воздерживайтесь совершенно и в убеждениях, и в жизни».
Вырабатывающих и продающих какие бы то ни было опьяняющие напитки она преследовала немилосердно. Однажды она сказала: «Ради вашего мира на смертном ложе, ради вечного блага ваших детей, ради вашей заботы о бессмертной душе, ради вашей любви к Спасителю — умоляю вас: воспретите, уничтожьте всякое приготовление этих напитков! Не говорите мне о положении пивоваров, винокурен и трактирщиков. Ваша лицемерная снисходительность втолкнула уже тысячи душ в ад! Встаньте, христиане, возревнуйте и уничтожьте этого врага. Вы достигнете этого, потому что Бог вам поможет!»
Есть ещё одно дело, за которое сражалась Мать Армии Спасения и в котором сегодняшние успехи многим обязаны ей, — это положение женщины‑проповедницы в Царстве Божием. Она, как мы читали раньше, сама пробивала себе дорогу и затем помогла десяткам тысяч других женщин во всех странах мира следовать её примеру, подбодряя их в этом. Нелегка была эта борьба. Все слои общества писали и говорили против того, чтобы женщина выступала и говорила под открытым небом или в помещениях о Божьих делах, но она была уверена, что согласие Божие на стороне того, что она предпринимала, и потому она продолжала бороться, защищать, доказывать, писать и говорить. Сегодня навряд ли найдётся страна, где женщина не выступала бы и не находила толпы внимательных и учтивых слушателей.
Теперь мне хотелось бы упомянуть о некоторых трудностях и препятствиях, которые ей приходилось преодолевать при работе.
Первым из них было бремя, которое Бог назначил ей нести всю её жизнь, — это её слабое и болезненное тело. Она сказала, когда конец её приближался, что страдания были её участью и что она не может вспомнить почти ни одного дня, в который она не чувствовала бы болей. «Я не забочусь уже о своём теле, — сказала она при последней болезни, — оно такое убогое и часто было бременем для меня. Я рада буду, когда оно будет уложено в могилу. Я часто уставала носить его». Другие женщины, страдающие подобно ей слабостью спинного хребта, пороком сердца и нервами, проводили бы жизнь в бездеятельности; у неё же дух превозмогал тело и понукал его к делу. Часто она с кровати шла прямо в собрание, и после него её, обессилевшую и истомлённую, почти на руках приносили домой. Она и при этом исполняла свой долг и пускала стрелы свидетельства в сотни сердец.
Однажды, когда работа была особенно тяжела, она писала: «Волнение привело меня в состояние ещё худшее, чем я была последние два года. Сердце угрожало, и целых два дня я не выносила на себе никакой одежды. Всё это меня сильно удручало. Но Господь царствует, и Он сохранит меня, пока хочет иметь меня здесь».
Другое затруднение, которое подчас было гораздо труднее побороть, чем немощь тела, было смущение. Не знаю, известно ли вам, что это такое. Кто знает по себе, тот поймёт. Сатана часто старался вырвать из души её мир, радость и надежду. В одну из таких минут стеснения она писала: «Знаю, что я не должна была бы унывать. Этим я наношу бесчестие моему Господу, огорчаю Духа Его и себе самой наношу большой вред; хотелось бы скрыть это, чтобы другие не видели во мне этого, но я не могу одолеть себя. Боролась я очень много, больше, чем кто‑либо думает, и делаю это давно».
Но из‑за этого она не оставила работы и не села где‑нибудь в угол в отчаянии. Как‑то она писала своим детям: «Если бы мне можно было оставить работу, я уже сотни раз сделала бы это, но я не могу».
Следующее и постоянное препятствие, с которым ей пришлось бороться большую часть её жизни, была бедность. Иногда было так тяжело свести концы с концами. Многие годы у них не было определённого и верного дохода, и это было в то время, когда дети подрастали и нуждались в большой заботе и расходах.
Наибольшее же геройство она показала в своей евангелизационной деятельности. В первое время у неё не было соратников, не было никого, кто руководил бы ею и помогал в собраниях. Приезжает она, например, одна в какой‑нибудь город, находит …помещение, в котором предполагает держать собрания; нанимает для себя какую‑нибудь комнату или же с благодарностью принимает и самое бедное помещение, если кто‑нибудь из добрых людей согласится дать ей его. Трудно вообще представить себе сегодня начало Армии Спасения.
Эти свои самостоятельные поездки она начала, когда шестому ребёнку было всего только несколько недель. Но Бог благословлял её. В одном месте около ста взрослых и двухсот детей пробудились к новой жизни и покаялись в течение шести дней.
В Маргете она начала собрание, зная только одну верующую душу в городе. В течение нескольких недель она не могла найти никого для пения. Сама она тоже не могла петь. Были поэтому мучительные минуты, когда народ уже собрался, но никто не хотел или не решался запеть песню перед проповедью. «О, если бы у меня было двенадцать человек, как теперь, — говорила она через несколько лет, когда Армия Спасения уже разрослась, — я могла бы сделать тогда гораздо больше».
Ещё более удивительный опыт она пережила в Брайтоне. Здесь ей одолжили под собрание помещение на три тысячи слушателей. «Никогда не забуду, какое у меня тогда было состояние, — говорит почившая ныне воительница, — когда я стояла впереди и смотрела на собравшихся, из которых не было никого, кто помог бы мне. Когда я после проповеди назначила молитвенное собрание, на которое осталось около девятисот слушателей, сатана нашептывал мне: „Неужели ты пригласишь их на колени? Ведь ты этим сделаешься смешною в их глазах!“ Некоторое время я была в нерешительности, но потом сказала себе: „Да, я сделаю это. Если эти люди не имеют такого сознания грехов, чтобы стать на колени, то моё выступление имело слишком мало значения для Царствия Божия“».
Бог воззрел на её решительность и веру. Она пригласила тех, кто желает отдаться Господу, выступить вперёд и стать на колени. Первыми были два старых господина. За ними последовало ещё десять других.
В письме из Портсмута она также говорит об одиночестве и о победе: «Спрашиваешь, как я чувствую себя лично? — О, никогда я так не жаждала помощи, как здесь. Один господин имеет здесь торговлю; он помог бы мне, но он слишком занят и не имеет никакой возможности быть в собрании. Молись за меня. Народ здесь охвачен ужасным безбожием».
И всё же она работала здесь семнадцать недель, и около шестисот душ откликнулись на её призыв, и между ними были такие, которые явились драгоценным доказательством милости Божией.
Такова была её жизнь и её борьба. Можно было бы думать, что, по крайней мере, на смертном одре она вкушала покой и славу. На самом же деле было совсем иначе: и в долине смертной тени ей пришлось вступать в бой. Но она и здесь победила!
«Один из самых трудных уроков, которому мне нужно было учиться в жизни, — это устоять в вере, ибо мы ходим верою, а не видением. Так было во всю мою жизнь; могу предполагать, что так будет и при кончине её. Если Господь благоволит вести меня долиною смерти так, что не будет видно, то есть доказательств благоволения Его, то я всё же хочу просто верить, что Он мой и я Его. Я спокойна».
Эта вера сделала её и всех Божиих людей героями. Вот тайна победы: вера, без которой невозможно угодить Богу и о которой мы всегда должны взывать к Нему: «Господи, умножь в нас веру».
XI. Последние дни
«Если я озираюсь на свою прошлую жизнь, я не думаю при этом о домах, в которых я жила, ни о людях, которых я знала, ни о вещах, которые имеют такое преходящее значение. Всё это прошло. Ничто не имеет теперь для меня цены, как только дело, которое я сделала для Бога и для вечности». Е. Бутс.
Если бы позволено было генералу или всем тем, которые любили Мать Армии Спасения, определить её кончину, то они сказали бы приблизительно следующее: пусть она живёт и работает, а потом в короткое время перейдёт в славу. Пусть она быстро и безболезненно будет переведена в вечность, как многие уже из наших рядов.
Но Господь, Который любил её больше, чем все её близкие, признал за лучшее послать ей два с половиной года возрастающей слабости и страданий. Так целыми месяцами лежала она на берегу Иордана смерти с жаждою, чтобы перевозчик перевёз её на другой берег жизни. Те, которые любили её, недоумевали, почему Бог так делает, и могли только смиренно преклониться и сказать: «Да будет воля Твоя».
В феврале 1888 года Е. Бутс почувствовала заботу о своём здоровье и принуждена была поехать к врачу. Находясь с ним наедине, она просила рассказать ей всю правду — она вообще всегда хотела только правду, — и врач, после некоторого колебания, исполнил её просьбу. Правда оказалась ужаснее, чем она могла перенести. Страшная язва — рак, от которой умерла её мать, перешла и на неё, и, по мнению врача, можно было ожидать теперь два или три года мучительной жизни.
Она тихо выслушала это, поблагодарила, села на извозчика и одна поехала домой. Сильная скорбь охватила её сердце. Работа в Армии ждала её. Всё же приговор смерти был произнесён, и она должна оставить их. Что делать?
Будучи на извозчике, она стала на колени и снова — с такой серьёзностью, как никогда до тех пор, — она отдала себя, своё дело, своих возлюбленных и всю свою работу Господу.
У дверей дома её встретил генерал. Он сказал после: «Ни на этом, ни на том свете не забуду этой встречи. Она старалась улыбнуться сквозь слёзы, но в комнате она слово за словом передала всё, что сказал ей врач. Я онемел. Она потом встала, опустилась рядом со мною на колени и сказала: „Знаешь, какова была моя первая мысль? Что я не буду прислуживать тебе в последний час“. Я был ошеломлён. Мне казалось, что мир в своём движении остановился. Я вгляделся в Христа распятого, и мне показалось, что я теперь понимаю Его больше. Она утешала меня как ангел, но я не мог вымолвить и одного слова; стал рядом с нею на колени, и мы молились».
В тот же вечер генерал должен был выехать из Лондона, так как собрания в Голландии были уже объявлены. Она и слышать не хотела, чтобы он изменил свои планы и остался с нею. «В сражении — вперёд» — было её всегдашнее правило, и теперь, когда осталось уже мало времени до её кончины, она всё же произнесла свой девиз: «В сражении — вперёд!»
Вместо того чтобы отложить всякую работу, когда врач сообщил ей её участь, и заботиться только о себе, она тем усиленнее стала заниматься делами Божиими.
Состояние её ухудшалось. Первое, от чего ей пришлось отказаться, — это проповедь в собраниях. Затем правая рука её перестала действовать, и она принуждена была прекратить свою корреспонденцию, хотя не переставала свои письма диктовать и даже писать левой рукой.
Вскоре она не могла больше выезжать и принуждена была ограничиться небольшим садиком; последние же двенадцать месяцев она не могла уже выходить из комнаты. Страдала она много.
В продолжение этих долгих дней и ночей наибольшую радость доставляли ей вести о распространении Царства Христова. Армией Спасения она интересовалась не меньше: новые планы и предприятия обсуждались и разрабатывались у её кровати, где генерал иногда просиживал свои свободные минуты. Часто она принимала также у себя начальников Армии Спасения из разных концов света.
Когда ей сказали, что дети, которых она всегда так любила, молятся за неё в своих классах, она очень обрадовалась и сказала: «Как радостно работать среди детей! Я часто говорила Эмме, что, когда лишена буду возможности выступать открыто в собраниях, я надеюсь вернуться туда, где я начала — к детям. Но теперь мне кажется, не бывать этому. Передайте детям, что я люблю их, и скажите им, что если бы Армия Спасения была тогда, когда мне было десять лет, я была бы её членом и солдатом так же, как и сегодня. Не уставайте никогда и не переставайте работать среди детей. Много трудностей бывает в этом деле, но я уверена, что Дух Божий работает в детях раньше, чем старцы могли бы предположить».
Наконец, 4 октября 1890 года все уже могли заметить, что страдалица стоит на краю вод Иорданских, и даже те, которые больше всех её любили, уже не удерживали её.
«О, Эмма, позволь мне уйти, моя милая», — так шептала она и, получив согласие, сказала: «Пришёл час. Вот, Господь приходит, уже приходит!»
Генерал держал её руку в своей руке и так отдал её Богу. Это была торжественная минута. Вся семья стояла на коленях. В воздухе носились тихие звуки песни:
Он простил вину мою,
Кровь за грех пролил Свою…
Расскажу ещё немного о её похоронах. Около пятидесяти тысяч народа сошлось, чтобы посмотреть на её милое лицо. В простой дубовый гроб вставлено было стекло, достаточно большое, чтобы видно было её лицо и плечи. Точно сладким сном заснула она в гробу.
Многих привлекло сюда, быть может, простое любопытство, но большинство всё же пришло с искренним чувством благодарности, ибо тысячи получили благословение через её пример и её проповеди. Были здесь из всех слоёв общества: богатые и бедные, добрые и злые, члены всевозможных церквей и люди без религии. Рабочие приходили сюда в обеденное время в рабочих костюмах, с орудиями в руках и со слезами на глазах; матери приходили с детьми, и лучше всего было то, что у её гроба не один заблудший обещал вернуться к Богу. Спустя одиннадцать лет встречались ещё люди, которые свидетельствовали, что они обращены с того момента, когда видели в гробу это дорогое лицо.
Чтобы хотя часть тех масс, которые желали участвовать в похоронах, могла собраться под крышей, пришлось нанять «Олимпию» — самое большое помещение в Лондоне, — и 26 тысяч немедленно наполнили его.
Устраивающие похороны, конечно, помнили, что умершая никогда не была бы довольна, если бы собрание разошлось без определённого результата, и потому, когда окончились похоронные речи и песни, было сделано предложение стать на колени и обновить отдачу себя Богу. Это был потрясающий момент, и обет Богу заканчивался словами торжественной молитвы: «И теперь, в эти святые минуты, в глазах смерти, прихожу опять к Тебе, Боже, к престолу благодати Твоей и вступаю в этот завет с Тобою».
Затем все, от всего сердца отдавшиеся Богу, встали и пропели:
Так как есмь — Ты всё ведь знаешь, —
Меня Ты примешь, подкрепишь,
Ты ведь заветов не нарушаешь —
О, Агнец Божий — к Тебе иду!
Это было такое окончание её похорон, которое бы она непременно сама выбрала, если бы могла участвовать в них.
На следующий день была ясная и сухая погода. Раньше как‑то она сказала: «Буду просить Господа, чтобы Он послал хорошую погоду в день моих похорон, чтобы никто из вас не простудился». И было по просьбе её.
Тысячи солдат Армии следовали бы за гробом, но этого не разрешили, чтобы шествие не вышло слишком длинным, и за гробом следовало только начальство Армии. Бесчисленные массы заполняли всё везде, где должна была пройти процессия. Ничего подобного Лондон не видел уже 40 лет, с тех пор как были похороны воеводы Веллингтонского.
Это было шествие, которое стоило посмотреть. На открытом катафалке везли простой дубовый гроб, на который была положена форменная фуражка Армии и поношенная Библия покойницы.
Если кто заглянет в Эбней‑парк, может посмотреть её могилу. На ней есть надпись (переводим по‑русски):
Екатерина Бутс,
Мать Армии Спасения.
Больше, чем победитель через Того,
Кто возлюбил нас и отдал Себя
Самого
За мир и за тебя.
Следуешь ли и ты за Христом?
Е. Бутс живёт и сегодня. Конечно, тело её лежит в тихой могиле в Эбней‑парке, и дух её на небесах, но её жизнь и её влияние сегодня ещё между нами, её слова и сегодня ценятся. Наша молитва возносится к Богу, чтобы девицы, жёны и матери в наших рядах жили так, чтобы они были подобны Екатерине Бутс.