(окончание)
— «И прекрасно сделаете, если навестите», — отвечал пастор. — «Её отсутствие беспокоить и меня и детей моих. Я все собирался навестить ее сам, да не успел за недосугом».
— «Я схожу, сударь!» — быстро возразил Даниэль.
Он взял адрес, запер церковь и направился в свое одинокое жилище. Хотя уже было поздно, и квартира Джесики находилась довольно далеко, но Даниэль чувствовал, что нельзя откладывать посещения, и что тревога о ней не дает ему покоя. В раздумии остановился Даниэль на перекрестке, не зная, идти ли к ней или отложить до другого раза; тщетно старался он успокоить свою совесть обещаниями завтра же навестить бедную девочку; совесть побуждала его идти безотлагательно. Порою, среди вечернего полумрака, ему казалось, будто он видит перед собою маленькую, худенькую фигуру Джесики, которая медленно пробиралась вперед, часто оглядываясь, чтобы посмотреть, идёт ли он за нею. Но это была игра воображения и он засмеялся про себя; невесело однако же отозвался этот смех на душе его, томимой тоской и сомнениями. Наконец Даниэль решился; он застегнул свой праздничный сюртук на все пуговицы, с целью получше спрятать серебряные часы с цепочкою от покушения ночных воришек, и, быстрыми шагами, направился к центру города. Еще не совсем стемнело, когда он достиг двора дома, где жила Джесика, и вошел в низенькую калитку. Подойдя к конюшне, он отворил дверь и остановился в нерешимости, видя перед собой темное, мрачное пространство, в котором ничего нельзя было рассмотреть. Постояв несколько времени, Даниэль собрался уже вернуться домой, как вдруг над ним послышался слабый детский голос, проходивший сквозь отверстие потолка в конюшне.
— «Боже!» — говорил этот голос, — «Пошли ко мне хоть кого-нибудь, ради Сына Твоего Иисуса Христа! Аминь».
«Я здесь, Джес!» - вскричал Даниэль, в таком сильном сердечном волнении, какого он уже давно не испытывал. У него захватило дух. Стремительно бросился он вперед, стараясь хоть ощупью достичь входа, пока, наконец, набрел на лестницу, приставленную к отверстию в потолке. Осторожно начал он взбираться, по дрожащим её ступеням, и чувствовал в себе столько живости и бодрости, что сам дивился.
Достигнув сеновала, где на полу лежала Джес, он остановился среди глубокого мрака. По счастью, в кармане его оказались спички и огарок восковой свечи, которым он зажигал лампы в церкви. Добыв огня, Даниэль осмотрелся и осветили худощавую фигурку и бледное, лицо девочки. Она лежала на грязной соломе под крышей, покато сходившейся с полом и на которой черепицы еще уцелели. Страшное ветхое рубище составляло её единственное покрывало. Глаза ребенка остановились на лице Даниэля, нагнувшегося над нею, и радостная улыбка осветила их.
Даниэль осмотрелся и осветил худощавую фигурку...
— «О!» — произнесла она с восторгом, но чуть слышно — «это вы, господин Даниэль? Не Бог ли приказал вам навестить меня?»
— «Да», —отвечал он, взяв её исхудалую ручку и становясь около неё на колени.
— «Это Он вам в церкви сказал?» — тихо спросила она.
— «Да», — снова ответил он, поправляя волосы, нависшие на её влажном лице.
— «Что Он вам сказал, господин Даниэль?» —прошептала Джесика.
— «Он сказал мне, что я большой грешник», — возразил Даниэль. — «Он сказал мне, что я больше люблю деньги, чем бедное, слабое, беззащитное дитя, которое Он Сам послал ко мне, чтобы узнать, не помогу ли я ему во имя Божие. Постоянно следя за мною, видя мои поступку и все тайные сердечные движения, Бог сказал мне: — «Безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил!» (Еванг. от Луки 12, 20). И я ничего не мог ответить Ему, Джес. Господь пришел для расчёта со мною, и я не мог сказать Ему ни слова».
— «Да разве вы не добрый человек, господин Даниэль?» — тихо произнесла Джесика.
— «Нет, я большой грешник!» — вскричал он, и слезы полились по его лицу. — «Я постоянно посещал храм Божий, но только из-за денег; я усердно и старательно работал, но опять-таки для выгод; а Господь видел всё это и сказал мне: «Безумный! Безумный!» О, Джес! Джес! Ты несравненно достойнее меня войти в Царство Небесное».
— «Что же вы не просите Бога сделать вас добрым, во имя Иисуса Христа?» — спросила девочка.
— «Не могу», — возразил Даниэль. — «Каждое воскресенье на коленях молился я среди общества благочестивых прихожан, а между тем все мои помыслы обращались на окружающее, и богатые прихожане с их роскошным туалетом и дорогими экипажами занимали меня гораздо более самой молитвы. До сих пор я любил деньги до обожания и допустил тебя, бедную крошку, почти умереть с голоду, от страха пожертвовать хоть частицею моих средств. Да, я очень грешен!»
— «Но разве вы не знаете, что говорит пастор», — тихо проговорила Джесика: — «В том любовь, что не мы возлюбили Бога, но Он возлюбил нас и послал Сына Своего в умилостивление за грехи наши» (1-ое послание Иоанна 4, 10).
— «Я это так часто слышал, что уже и чувствовать перестал», — возразил Даниэль. —«Сначала я любил слушать, когда пастор говорить эти слова, — а теперь в одно ухо впустишь, а в другое выпустишь. Сердце мое огрубело, Джесика!»
При слабом свете догоравшей свечи Даниэль увидел разумные глаза Джесики, устремленные на него с выражением глубокого участия и сожаления. Она подняла свою слабую руку, закрыла ею глаза и начала чуть слышно молиться.
«Господи! помилуй господина Даниэля, и смягчи сердце его, во имя Иисуса Христа. Аминь». Несколько времени оба они молчали. Наконец Даниэль встал, снял с себя свое праздничное платье и покрыл им бедное больное дитя, дрожавшее всем телом, несмотря на жаркую атмосферу тихого летнего вечера. И вспомнил он в эту минуту слова, которые произнесет Господь в страшный день суда Своего: «Поелику вы сделали сие одному из сих братьев Моих, меньших, то сделали Мне». (Ев. от Матф. 25, 40). И почувствовал Даниэль Стендринг, что вся душа его устремилась с любовию ко Христу. Он поник головою и из глубины сокрушённого сердца воззвал: «Боже мой, буди милостив ко мне грешному!»
ГЛАВА X
Тень смерти
На следующее утро лавка Даниэля была заперта, и обычные посетителе её в удивлении стояли перед пустой нишей, где они привыкли постоянно получать свой ранний завтрак. Они удивились бы еще более, если бы могли видеть, чем в это время был занят хозяин кофейной; он поручил одной доброй соседке Джесики купить для неё провизии, дров и свечей, а сам просидел всю ночь около больной. С вечера сделался жар, она впала в забытье; но и в бреду, среди бессознательных речей, она часто произносила имя Божие и молилась за своего друга, г-на Даниэля. Соседка сообщила ему, что мать девочки ушла совсем из дому за несколько дней перед тем, боясь заразиться болезнью дочери, и прибавила, что она одна навещала иногда ребёнка, помогая ей, чем могла. Лишь только настало утро, Даниэль послал за доктором; с его разрешения, завернув в своё платье бедную малютку, которая ещё лежала без памяти, он бережно снес её на руках с лестницы и посадил в экипаж, который соседка привела к самой калитке. Он решился везти ее не иначе, как к себе, и когда его хозяйка выбежала к нему навстречу с грозным видом, в намерении воспротивиться его желанию ввести в дом больную нищенку, язык, её внезапно смолк при виде блестящей серебряной монеты, которую Даниэль поспешно сунул в её жесткую руку.
К вечеру пастор получил по городской почте записку, следующего содержания:
«Многоуважаемый Господин Пастор! Если Вы «соизволите посетить мое скромное жилище, то будете иметь удовольствие видеть маленькую Джесику, которая, к моему прискорбию, лежит на смертном одре. Сам Бог разве спасет ее и возвратит к жизни. Сам я не могу оставить ребенка и потому решился писать Вам, надеясь, что Вы не взыщете, что я осмелился побеспокоить Вас.»
«Честь имею быть вашим покорнейшим слугою. Д. Стендринг».
«Р. S. Джесика посылает свой дружеский привет дочерям Вашим».
Пастор положил в сторону книгу, которую читал и тотчас же отправился к Даниэлю. Войдя в дом, он нашел Джесику спокойно лежавшей на постели. Смертная бледность покрывала её лицо и впалые глаза блистали лихорадочным огнем. Она была так слаба, что не могла повернуть головы, когда пастор отворил дверь. Он остановился на пороге и с минуту смотрел то на нее, то на Даниэля, молча сидевшаго у её изголовья за конторкою и снова занятаго денежными расчетами. Пастор подошел к больной. Едва она взглянула на него, как все личико её оживилось и покрылось сильным румянцем.
— «Ах, господин пастор!» — вскричала она, — «Бог послал мне все, что было нужно; только не заплатил еще господину Даниэлю за кофе, которым он меня поил».
— «Нет, Джесика, Он заплатил мне с излишком!» — возразил Даниэль, вставая навстречу пастору. Он мне возвратил мою погибшую душу! — Позвольте мне высказаться перед вами, г. пастор. Вы человек ученый и отличный проповедник; множество народа стекается в нашу церковь слушать вас, так что я иногда, до смерти устаю, отыскивая для всех места; а, между тем, хотя я и слушал каждое воскресенье ваши прекрасные проповеди, я постоянно губил свою душу. Вы видели меня так часто и никогда не спросили: «Стендринг, обратился ли ты к Богу? веруешь ли в Него? Идешь ли истинным путем?»
— «Стендринг», — возразил пастор, пораженный изумлением и соболезнованием, — «я всегда считал вас за доброго христианина!»
— «Ах», — продолжал задумчиво Даниэль, — «видно, Богу угодно было, чтобы меня выпросили чьи-нибудь уста. В церкви не нашлось ни одной души для этого дела, и потому Господь послал ко мне эту бедную малютку. Теперь, нужды нет, я все скажу, даже если бы пришлось потерять место в церкви. Давно уже, может быть лет с десять, я содержу в городе кофейную и выручаю с десяток шиллингов еженедельно, да в церкви получаю по 18 шиллингов в неделю. Я всегда боялся, что нашим знатным прихожанам не понравится, пожалуй, мое низкое занятие торговлей, а потому я держал ее втайне, прекращая торговлю рано утром. Ведь, продавцом кофе Джесике, за который вы платили, был я, сударь!»
— «В этом нет ничего дурного, дорогой мой Стфндринг», — ласково заметил пастор, — «и вам совсем не следовало держать этого втайне».
— «Слушаю», — ответил Даниэль; — «но вот, вопросы этого бедного маленького существа коснулись души моей и Проникли в совесть гораздо сильнее и глубже, чем все ваши проповеди, если смею так выразиться. Часто являлась она в лавку и, пристально глядя на меня своими умными добрыми глазами, то и дело спрашивала: «Любите ли вы Иисуса Христа, господин Даниэль?» «Вы верно, очень рады, что Господь наш Отец, господин Даниэль? А раз она меня спрашивает: «Не Богу ли вы отдаете все свои деньги?» Этот вопрос заставил меня глубоко призадуматься, и до сегодняшнего дня я не отвечал на него. Сидя тут у постели, я сосчитал свои деньги; их теперь у меня 397 фунтов стерлингов и 17 шиллингов. Из глубины души воззвал я: «Господи! все это принадлежит Тебе; я готов отдать все, до последнего пенни, лишь бы не лишиться этого ребенка, если только Твоей святой воле угодно будет сохранить жизнь её!»
Голос Даниэля задрожал при последних словах, и голова его скатилась на подушку, где покоилась маленькая головка Джесики. Сладостная, отрадная улыбка изумления оживила лицо её и слабая, худая рука её опустилась на голову Даниэля, как бы благословляя его; другою рукою она закрыла глаза и тихо произнесла: «Господи! я просила Тебя призвать меня домой, в небеса, но если господину Даниэлю нужно меня, то дай мне пожить еще на земле, ради Сына Твоего Иисуса Христа! Аминь».
Несколько минут все хранили глубокое молчание. Даниэль не поднимал головы, а пастор стоял в сосредоточенной позе и видно было, что он молился. Взглянув на больную, он заметил, что лицо её выражало глубокое спокойствие; дыхание стало тише и ровнее. С грустью и страхом взял он ее за руку, но, вместо предсмертнаго холода, пастор с радостным изумлением заметил, что рука её была тепла и в испарине. Он слегка тронул Даниэля за плечо, и когда тот в испуге приподнялся, пастор шепнул ему на ухо: «Девица не умерла, но спит» (Ев. Марка, 5, 39).
Прежде нежели Джесика совершенно оправилась, Даниэль нанял маленький дом, по соседству с церковью, где и поместился со своею усыновленной дочерью. Неоднократно собирал он сведения о её матери, но та уже никогда более не появлялась около своего бывшего притона, и Даниэль был вполне доволен, что никто не вмешивался в его попечения о Джесике. Когда она несколько оправилась и могла выходить, то они обыкновенно вместе направлялись рано утром к его лавке и с удовольствием совершали этот путь, дружески беседуя о всевозможных предметах, интересовавших любознательнаго ребёнка. Открыв кофейную, Джесика становилась за прилавком и вскоре преисправно выучилась прислуживать покупателям. Много приятных дней провели они вдвоём в церкви, где она помогала старичку Даниэлю выметать и убирать, и куда она с таким страхом и так таинственно явилась в первый раз. Большою отрадою для неё было убирать кафедру, ризницу и скамью, где помещались дочери пастора, пока Даниэль с поденщицей прибирали самую церковь.
И не раз, когда пастор стоял на кафедре, а дочери его сидели на своих местах, когда Даниэль, осторожно ступая, исполнял свои обязанности в благоговейной сосредоточенности, не раз глаза этих людей останавливались на серьёзном, разумном личике Джесики, которое выражало теперь полнейшее довольство; не раз вспоминали все они её первое посещение храма Божия и её первую молитву.
