Несколько лет тому назад я переживала осо­бое время духовной жажды служить Господу и ближним. Жажда спасения душ была велика, и я хотела было уже посвятить срою жизнь совсем Богу, предполагая, что Он пошлет меня миссио­неркой куда-нибудь к язычникам. Некоторые обстоятельства в нашей семейной жизни, заставил и нас переселиться в К.

Здесь я услышала про одного человека, по ту сторону холмов, который умирал от чахотки, при чем он был так испорчен и так зол, что никто не был в состоянии, побыть с ним хотя бы один день. «Его скоро найдут мертвым», — говорили при этом обыкновенно, — и чем скорее, тем лучше. У такой скотины наверное и души никогда не было».

Мысль об этом человеке точно прилипла ко мне уже, с первого раза, когда я слышала о нем. Мысль эта не оставляла меня, даже когда я бра­лась за свои обычные дела по хозяйству. Дня три я старалась найти кого-нибудь и уговорить пойти к больному и. узнать, не нуждается ли он в чем-нибудь, хотя бы в лучшему, уходе. Ни­кто на мои слова точно внимания не обращал. От одного из них я отвернулась даже в раздраже­нии от его равнодушия к несчастью ближнего своего, как вдруг мне пришло на мысль: «А почему же ты сама не навестишь его? Вот мис­сионерская работа, если ты, действительно, хочешь её».

Не стану вам передавать, какие сомнения за­хватили мою душу в тот момент, что посещение моё, мол, будет бесполезным, ни к чему не приведет и т. д. Не буду говорить также, какое отвращение охватывало меня при мысли о встрече с таким отбросом общества. Это, ведь, не было то дело, какое я хотела делать для Христа.

Все же я собралась, наконец, с силами и по­шла. За холмами, я увидела нечто вроде хатёнки, скорее, какой-то грязный сарай, состоявший, как я увидела потом, только из одной комнаты. Дверь была открыта. Я вошла и увидела в противоположном углу на кучке соломы, покрытой грязным, разноцветным одеялом, больного. Грех оставил такие ужасные следы на его лице, что если бы я раньше ни слышала, что он так слаб, что не может встать даже на ноги, я бы, навер­ное, отступила обратно за порог.

Когда моя тень скользнула по полу, он под­нял глаза на меня и приветствовал меня страш­ной руганью. Я подвинулась немного вперед, но он усилил свою ругань.

— Не говорите так, мой друг, — сказала я.

— Какой я тебе друг? У меня нет и друзей, - ответил он.

— Но я все же друг вам и.. — но он злобно прервал меня. — Врешь, ты не друг мне; у меня никогда не было друзей, и я не хочу их совсем иметь, — и проклятия с руганью посыпались снова.

Я вынула фрукты, которые принесла для него, положила ближе к нему на таком расстоянии, чтобы он мог достать, и снова отошла к двери.

Надеясь нащупать такую точку в его сердце, чтобы, вызвать в нем хоть какое-нибудь нежное чувство, я спросила, помнит ли он свою мать, но в ответ он проклял ее, я спросила, был ли он женат, но он и жену проклял. Я заговорила о Боге, но проклятия и на Него посыпались. Я ста­ралась сказать что-нибудь о Христе и о Его смерти за нас, но он изрыгнул ругань и прервал меня:

— Все это сказки. Никто никогда не умирал за других!

Я ушла разочарованной, сказав себе:

— Вот, видишь, я так и знала, что ничего не выйдет из посещения.

На следующий день я опять навестила его, за­тем бывала у него ежедневно в продолжение двух недель, и за все это время он не проявил ни малейшего признака благодарности, хотя бы как у животных. Наконец, я решила: больше я не буду ходить к нему.

Вечером я не молилась за этого несчастного человека; мой сын Коля заметил это, и когда я укладывала детей спать, он сказал мне:

— Мама, а ты не молилась за того плохого чело­века?

— Нет, — ответила я, со вздохом.

— Ты уже оставила его, мама?

— Да, кажется.

— А Бог его тоже оставил?

Я молчала.

— Ты не должна оставлять его, пока Бог не оставил, — добавил он.

Признаюсь, в эту ночь я не могла спать. Мысль не отступала от меня: Там человек умирает и в таком ожесточении, и никого нет, кто бы заботился о нём.

Я встала с кровати и решила молиться за него, но как только мои колени коснулись пола, я была охвачена сразу глубоким сознанием, как мало правдивости было в моих молитвах. У меня не было веры, я не заботилась действительно, это было просто какое-то полусознатель­ное сострадание. Я не выпрашивала этой души у Бога. Какой позор было всё мое миссионерское усердие! ах, какой позор! Я пала буквально на лицо свое и вопила: «О, Господи, дай мне хотя бы немного познать, как драгоценна ду­ша человеческая».

Брат мой и сестра моя, просили ли вы когда-нибудь об этом и подразумевали ли именно это в молитве? Не просите, пока вы не согласны отложить всякие удобства и самолюбивые услаждения, потому что жизнь пред­ставится вам совсем иною, когда вы получите такое откровение о душе человека.

Я стояла на коленях, пока Голгофа не стала как бы живою для меня. Я не могу описать, тех часов. Они протекли очень быстро, почти неза­метно, но я познала в ту ночь, чего я не знала никогда раньше, — я узнала, что значит бороться за человеческую душу, быть «в муках рож­дения» по выражению ап. Павла. Я узрела моего Господа, каким никогда не видела Его раньше. Я стояла на молитве, пока ответ не был полу­чен.

— Ну, как твой питомец? — спросил меня муж, когда я, снова вернулась в комнату.

— Он будет спасен, — ответила я.

— Как ты думаешь сделать это?

— Господь спасет его; я даже не знаю, при­дется ли мне сделать что-нибудь для этого.

Следующее утро было для меня таким уроком христианского служения, какого я до тех пор еще ни разу не имела. В прежние дни я, обыкновенно ждала удобного времени пополудни, когда, кончив свои дела, переодевалась, надевала обы­кновенно перчатки и выходила; тогда солнце опу­скалось уже за холм, и я могла идти в тени. Но в этот день, как только дети ушли в шко­лу, я оставила свои дела, и не выжидая тени и без перчаток поспешила к больному, и уже не для того, чтобы навестить «несчастного, злого греш­ника»., но, чтобы спасти душу. Я боялась, что он может умереть. Ведь душа человеческая бы­ла на весах, и я хотела прийти поскорее.

По дороге ко мне пристала одна из соседок, и сама напросилась: я пойду с вами.

Мне не хотелось, чтобы она шла со мною, но это было новым уроком для меня. Бог лучше меня устроил всё. У соседки была девочка на ру­ках.

Когда мы подошли к жилищу больного, со­седка сказала мне:

— Вы пойдите к нему, а я по­дожду вас здесь на дворе.

Я не помню, какой встречи, я ждала тогда, но как только я переступила порог, страшные проклятия и ругань посыпались на меня. Но меня это не ранило, как было раньше, ибо я скрылась во Христе и оставалась в Нём. Я могла пере­нести всё, и это было первое, что поразило его.

Обыкновенно я всегда, когда навещала его, ста­вила воду для умывания и иногда меняла поло­тенце, и, хотя он всегда пользовался этим, но никогда меня не благодарил. И вот, когда я меняла воду, вдруг звонкий смех девочки, точно на крыльях, влетел в комнату и как бы наполнил ее всю.

— Что это? — спросил он вдруг с оживле­нием.

— А, это девочка маленькая на дворе, меня до­жидается.

— Не можешь ли ты позвать ее сюда? — сказал он, и что-то новое послышалось в его голосе, чего я раньше никогда не слышала.

Отворив дверь, я позвала девочку, и взяв её за ручку, подводя к нему, сказала:

— Подойди бли­же, Маня, посмотри; видишь, какой больной чело­век.

Но она попятилась назад, когда посмотрела на его лицо.

— Я боюсь, — сказала она, но я старалась обод­рить её: — Смотри, какой больной дядя, бедный дядя, он не может встать; не бойся, иди ближе, он хочет посмотреть на тебя.

Девочка выглядела точно ангел; сияющее ли­чико, обрамленное золотистыми кудрями, широкий взор, полный нежности и чистого сострадания. В руке она держала цветы, сорванные по дороге. Освоившись быстро с обстановкой, она подошла ближе к больному и, протягивая ему цветы, сказала:

— Больной дядя... хочешь цветы?

Он положил свою большую костлявую руку на цветы и на пухлую ручку девочки, и крупные слезы показались на его глазах, когда он ска­зал:

— У меня тоже была когда-то девочка, и она... умерла. Ее звали Маня. Она заботилась обо мне. Никто больше не заботился. Я был бы дру­гой человек, если бы она жила. Как она умерла, я с тех пор всех возненавидел.

Я сразу увидела, что мне в руки дан ключ к его сердцу. Мысли, рождённые борением в мо­литве ночью, являлись быстро, и я сказала:

— Когда, я говорила о вашей матери и о вашей жене, вы проклинали их; я понимаю теперь, что они были плохие женщины, иначе вы не могли бы поносить их; я никогда не знала человека, который мог бы проклинать добрую мать.

— Плохие женщины! — повторил он, — Ах, вы не знаете дюже, что за тварь такие жен­щины. Вы представить себе не можете, кто они были.

— Ну, вот видите, и если бы ваша девочка жила дальше и росла вместе с ними, не была бы она разве похожа на них? Хотели бы вы, чтобы она для этого осталась живою?

Очевидно, он никогда не думал об этом, и его большие глаза точно вперлись во что-то и не двигались целую минуту. Когда он снова обратил взор свой ко мне, он воскликнул:

— Ах нет; я первый убил бы ее. Я рад, что она умерла!

Подойдя ближе, я взяла его руку и сказала:

— Дорогой Господь не хотел, чтобы она была по­хожа на них. Он любил её даже больше, чем вы. Поэтому Он взял её туда, где ангелы мо­гут служить ей. Он бережет её для вас. Те­перь она ждет вас. Хотелось бы вам видеть её опять?

— Ах, я согласен, чтоб меня тысячу раз живым сожгли, если бы я мог хоть раз только увидеть мою маленькую девочку, мою ма­ленькую Манечку! — воскликнул он.

Ах, друзья, вы знаете, какую радостную весть я могла передать ему в тот час, и так как накануне ночью я была, так близка к Голгофе, я передала её во всей серьёзности! Лицо несчастного человека бледнело, пока я говорила, и он подымал вперед руки, точно внутренняя борьба овладевала и его телом. Два или три раза он вздохнул, точно ему не хватало воз­духа. Затем, схватив меня за руку, он спро­сил:

— А, что это такое, что вы недавно говорили, — говорить с кем-то, кого не видишь?

— Это значит, молиться. И я говорю Ему всё, что у меня на сердце.

— Молись сейчас, молись скорее, — воскликнул он; — скажи Ему, что мне хочется видеть мою девочку. Скажу Ему всё, что хочешь.

Я взяла ручки девочки и положила их на его дрожащие руки. Затем, поставив девочку перед со­бою, я преклонила колена и просила ее молиться за дядю, который потерял свою маленькую Маню и хочет ее видеть опять. Девочка приблизитель­но так молилась:

— Дорогой Иисус, этот дядя больной. Он по­терял свою девочку, и мучается. Ему больно, и мне тоже больно. Помоги ему, Господи, и укажи ему, где найти девочку. Прошу Тебя, Господи.

Небо точно открылось над нами. Там стоял Он, с ранами от гвоздей на руках и с пронзённым ребром.

Маня скоро сказала аминь, но больной просил её:

— Скажи Ему больше об этом, скажи Ему всё; но, ведь, ты не знаешь, — ах, — ты не знаешь.

И тогда он начал каяться; и полился поток таких признаний, что я могла перенести их толь­ко ради Того, Кто был так близок к нам в ту минуту. Вы, Божьи делатели, знаете, как Он, Господь наш, жаждал спасения этой души.

Мало-по-малу, этот несчастный хватался за крепкую руку Всемогущего. Только на третий день эта измученная душа отвернулась от всего и отда­лась Тому, Кто умер за нее.

Он жил еще несколько недель, как будто для того, чтобы показать, насколько действительна была перемена в нём. Однажды я рассказала ему о наших собраниях, и он сказал:

— Мне так хотелось бы быть в собрании. Я никогда не был.

Мы стали придумывать план, как бы испол­нить его желание. Вскоре мы пригласили к нему несколько человек, так что комнатка его на­полнилась.

— Ну, сказал он, — теперь все на колени, вы­слушайте, что она скажет нам о Том Человеке, Который умер за меня.

Я была воспитана в том учении, что женщине нельзя говорить в собраниях, но вышло как-то само собой, что я заговорила. Я старалась просто рассказать весть о кресте. Через несколько ми­нут он прервал меня, обращаясь к слуша­телям:

— Ах, вы и половины не верите, иначе вы ревели бы. Ребята, поднимите меня, мне хоть раз хочется тоже сказать об этом.

Его подняли и, прерываясь, вздыхая и кашляя, он начал говорить, употребляя, конечно, те вы­ражения, которые ему были знакомы:

— Ребята, вы знаете, как вода течёт по жело­бам, смывает все грязное и оставляет чистое зо­лото. Ну, вот, кровь Того Человека, о Котором она говорила, потекла прямо через меня и почти всего меня унесла с собой. Осталось столько, что­бы я мог еще увидеть Манечку и увидеть Того Человека, Который умер за меня. Ах, друзья, как можете вы не любить Его? Я люблю...

Спустя несколько дней после этого, на лице его появились признаки близкого конца. Оставляя его однажды, я спросила:

— Что мне сказать сегодня на прощанье, Яков?

— Просто спокойной ночи, — ответил он.

— А, что вы скажете мне, когда мы встретимся снова?

— Я скажу: доброе утро, но там, наверху.

На следующее утро дверь оказалась запертой, и я встретила в комнате двух мужчин, сидя­щих тихо около доски, положенной на два стула. Они отняли покрывало с лица покойника, и я посмотрела на лицо, которое, казалось, снова при­няло вид сотворённого «по подобию Божию».

— Жаль, что вы не были здесь, когда он ухо­дил от нас, — сказали они.

— Расскажите мне, — попросила я.

— Ночью, около полуночи, он вдруг просиял весь, улыбнулся и сказал: Я иду. Скажите ей, я пошёл к Манечке. Скажите ей, я пошёл к Человеку, Который умер за меня, — и он умер.

Став на колени, положив свои руки на его холодные руки, застывшие уже, я просила Бога дать мне познавать больше и больше, как драго­ценна душа человека, и сделать меня более способной сострадать Христу в Его жажде спа­сать души, «не желая, чтобы кто погиб».