Два рассказа
«…Не смотри на вино, как оно краснеет, как оно искрится в чаше, да внимай, как оно ухаживается ровно. Вследствие, как змей, оно укусит, и ужалит, как аспид». (Притчи 23:31–32.)I.Счастливо жил слесарь Иван Григорьевич. Так счастливо, что знакомые, говоря про него, постоянно добавляли: «как сыр в масле катается». Действительно, он был счастлив. Во-первых, Бог дал ему хорошую жену, тихую, скромную, работящую, с которой и жил он душа в душу. Без ссор, без драк, которые бывают почти в каждой семье; и никто не мог сказать плохого слова про их жизнь.Во-вторых, Бог благословил Ивана Григорьевича двумя детьми: мальчиком Сережей и девочкой Груней. Это были славные милые детишки, здоровые и умные. Сереже было одиннадцать лет, и он уже два года, как ходил в школу; Груня же была на год моложе своего брата.В-третьих, почему Иван Григорьевич жил хорошо, было то, что он имел недурное место. Он получал приличное жалованье, которого ему вполне хватало, чтобы жить безбедно и не нуждаться. На заводе он был вроде старшего и заменял мастера, когда работали ночную смену.А четвертая и, пожалуй, самая главная причина его счастья была та, что он совершенно не употреблял спиртных напитков, даже пива не пил.И за это все его любили. Любила жена, любили дети, любили и знакомые. На заводе его уважали. С ним советовались, несмотря на то, что он был молод (ему было всего тридцать два года); к нему обращались за поручительством, когда в этом встречалась необходимость, и ему доверяли иногда даже большие деньги, так как все знали, что Иван Григорьевич — человек непьющий, а потому и честный.Доверие людей и уважение, однако, нисколько не портили Ивана Григорьевича. Как и прежде, он оставался человеком скромным.Жил он тихой жизнью: по вечерам читал книги; а каждую субботу и воскресенье ходил в церковь, где внимательно прослушивал всю службу.Это была счастливая тихая жизнь; и не нужно удивляться, что знакомые завидовали ему. Они имели право завидовать.II.Была суббота.Кончали работать. Прогудел гудок, и рабочие пошли от ворот завода. По случаю субботнего дня рабочие шли с получками. Получил и Иван Григорьевич свою двухнедельную получку. Получил не как прежде — двадцать восемь рублей, а на шесть рублей больше. Это была прибавка.Слесаря, товарищи по работе, окружили его и стали поздравлять.— Спасибо, спасибо! — раскланивался Иван Григорьевич.— Чего спасибо, — раздался чей-то веселый голос. — Литки с тебя, Иван Григорьевич, причитаются.— Нет, от этого я отказываюсь! — запротестовал Иван Григорьевич.— Нельзя… Обычай такой… Жадина! — понеслись крики.— Да мне не жалко, но я не пью…— Значит, и есть жадина, — засмеялись кругом.— Сам не пьешь, значит и других угостить нельзя?— Правильно! — поддержал старик слесарь. — Не пьешь если — не пей, а мы выпьем. Выставляй-ка, Иван Григорьевич!.. Не скупись!..— Да я и не скуплюсь… Я эти деньги жене умершего Васильева отдам, если хотите… Мне не жалко, но не хочу греха брать на душу… Зачем же я вас спаивать буду… Верно?…Но слесаря не согласились. Пришлось Ивану Григорьевичу идти в трактир. Товарищи пили водку, пиво, коньяк и требовали, чтобы и Иван Григорьевич пил за компанию.Долго он отказывался. Но, в конце концов, его чуть не силой заставляли выпить сначала бокал пива, а после и рюмку водки.Что-то горячее обожгло ему рот, что-то ударило в голову.— Браво! — захлопали кругом в ладоши.Иван Григорьевич рассердился на товарищей и, заплатив деньги, ушел, не простившись, домой.Когда жена его, открывая дверь, услышала запах водки из его рта, то чуть не упала.— Ты пил, Ваня?— Пустяки! — махнул Иван Григорьевич рукой. — Бокал пива и две рюмки водки… Чуть ли не силой заставили.Тяжелым предчувствием наполнилось сердце жены Ивана Григорьевича.— Смотри, Ваня! — сказала она ему с грустью.— Что смотришь! Отстань от меня! — грубо крикнул он.— Зачем кричишь? Видишь, выпил рюмку и обижать стал, а что после будет, если пить начнешь.Но Иван Григорьевич ничего не ответил. Он лишь тяжело дышал…III.После этого дня Иван Григорьевич вышел по-прежнему на работу, по-прежнему продолжал читать хорошие книги и по-прежнему ходил в церковь. Особенного, кажется, ничего не случилось, и в то же время произошло с Иваном Григорьевичем большое несчастье. Раньше, так много лет, он считался непоколебимым в своих трезвых убеждениях; раньше у всех было мнение, что заставить Ивана Григорьевича выпить рюмку водки гораздо труднее, чем войти в Царство Небесное; теперь же никто так не думал.— Иван Григорьевич выпьет, и даже сам угостит, — говорили про него, — если попросить хорошенько.Любителей же выпить за счет Ивана Григорьевича нашлось немало. А были и такие, которые даже угостить брались, если Иван Григорьевич согласится разделить компанию. Всем почему-то хотелось, чтобы Иван Григорьевич «свихнулся», не был бы святошей, сделался бы их собутыльником. Почему они хотели этого — сказать было трудно.И теперь, как только устраивались какие-либо пирушки, шли обязательно к Ивану Григорьевичу, и до тех пор не отходили от него, пока он, потеряв терпение, давал свое согласие и шел. А пирушки, нужно сказать, устраивались каждую получку, то есть через каждые две недели.И на этих пирушках, конечно, пили не воду и не чай. Пиво, водка, коньяк подавались в большом количестве. И, конечно, заставляли и упрашивали пить Ивана Григорьевича. Начинали всегда с пива. Говорили, что дети пьют пиво, а доктора приписывают больным, и будто этот напиток — самый полезнейший на всем белом свете.После пива предлагали вина; и снова начинались уговоры. Иван Григорьевич отказывался и сердился.— Вредно пить, — говорил он, — здоровье портится… Люди с ума, говорят, сходят, если много пьют.— Как! — возражали ему. — Доктора велят пить, значит, полезно: они люди ученые…— Ну грешно… Право я не буду пить, оставьте меня, — умолял Иван Григорьевич.— Брось… Греха тут нет. Христос пил вино, и даже воду в вино превратил… Пей!..И Иван Григорьевич пил. А когда товарищи начинали хмелеть, он отыскивал шапку и скорее убегал незаметно домой.А дома жена уже знала, почему задержался её муж. Печальными, грустными глазами встречала она его и укоризненно шептала:— Опять, Ваня!..И муж чувствовал укоры совести. Но он ничего не мог поделать. Он раз поддался уговорам товарищей, только один раз, и теперь удержаться ему было трудно.IV.Время шло… Иван Григорьевич, незаметно для себя, пристрастился к вину и так же незаметно попал под влияние дурных товарищей. Он стал их постоянным собутыльником, он стал завсегдатаем портерной. Теперь уже не требовалось столько слов и ссылок на докторов, когда перед Иваном Григорьевичем стоял бокал пива. Не надо было приводить в доказательства детей, которые пьют этот напиток, и больных, которым приписывают пиво как лучшее лекарство.Ничего этого не надо было. Иван Григорьевич без лишних слов выпивал бокал пива и так выпивал, что любой горький пьяница мог бы позавидовать той быстроте, с которой это действие сопровождалось.Но не только пиво пил Иван Григорьевич, он больше любил простую водку и её предпочитал другим напиткам.Нередко он бывал теперь пьян. И не совестился, когда, после попойки, возвращался домой.Правда, по-прежнему его встречали грустные глаза жены, но он старался не обращать на это внимания.— Ну и пьян, — говорил он сердито. — И пропил ни мало — ни много, три с полтиной, и ещё пропью. А мне перечить не смей! Потому, что я работаю, а не ты. И реветь не смей! А будешь, так уйду сейчас и всё пропью!Жена его молча глотала слёзы и терпеливо укладывала его спать.— Ложись, Ваня, усни, голубчик, — уговаривала она его ласково.— Ну, то-то…И он засыпал пьяным мертвецким сном. Громко храпел, пел песни и наводил ужас на своих детишек.А когда просыпался на другой день, то уже не смотрел, как раньше, виновато и не просил прощенья у жены. Не смотрел заискивающе, как было раньше, а дерзко, смело… Требовал опохмелиться и грубо кричал на жену…А та, бедная, молча смотрела на него грустными глазами; и почему-то невольно вспоминалось ей прежнее житье. Счастливое житье! Когда её Ваня был добрым, ласковым, когда от него не было слышно ни одного грубого слова, когда свободное время уходило не на пьянство, а на чтение хороших книг, на игру с детишками…Слезы навертывались на глазах бедной женщины. Какой-то крепкий комок подкатывался к её горлу, и хотелось плакать, рыдать, хотелось просить несчастного Ваню остановиться, вернуться к прежней жизни…Но угрюмо, мрачно сверкают из-под чёрных густых бровей глаза Вани; и у бедной женщины не хватает сил выполнить своё намерение.А Иван Григорьевич торопливо уходит на завод.V.Вскоре Иван Григорьевич совсем опустился. Пьянство длилось неделями, он не показывался ни дома, ни на заводе. А однажды так совсем пропал.Жена сбила себе ноги, разыскивая его по всем трактирам и портерным. И, наконец, нашла его в канаве, где он, вероятно, валялся не один уже день.Сколько трудов стоило ей доставить его домой. А когда доставили, то увидели, что Иван Григорьевич не дышит.Позванный доктор констатировал смерть.— Он опился! — сказал врач и, отказавшись от предложенного рубля, вышел из дома.Осиротела семья Ивана Григорьевича.— Дёточка, милочка, Грунечка, — рыдала жена Ивана Григорьевича, прижимая голову дочери к своей иссохшей груди.А Груня, шестнадцатилетняя девушка, утешала мать ласковыми словами, какие только приходили ей на ум, целовала её и гладила по тёмным волосам.— Мамочка, не плачь, проживём как-нибудь. Серёжа поможет…VI.Но при имени сына мать заплакала ещё громче.Действительно, на сына была плохая надежда: он шёл по стопам своего отца.Видя пример отца, он тоже привык к вину; а привычка перешла в страсть. Вино свело его с дурными товарищами. Вместо работы он решил добывать хлеб лёгким путём. Нередко он попадался в воровстве, но за несовершеннолетие его оставляли пока на свободе. И долго сидели мать с дочерью в холодной квартире, долго плакали и утешали друг друга.Поздняя осень…По литейному мосту, кутаясь от холода, в летней одежде идёт какая-то женщина — в большой чёрной шляпе, с напудренным лицом и накрашенными губами. Это — Груня, бедная дочь пьяницы, схоронившая сегодня свою мать и проводившая две недели назад брата на каторгу за убийство.Это та самая Груня, которую Иван Григорьевич когда-то целовал и с которой возился целые вечера…Тихо идёт Груня… Подошла к перилам… Остановилась и взглянула вниз. На мосту пусто, ни души не видно…Нагнулась Груня, вздохнула тяжело и глубоко, заплакала и стала перегибаться за перила…Холодно рукам, холодно всему телу и страшно, ужасно страшно при виде тёмной бездны…Собралась Груня с силами, потянулась и кинулась вниз… И полетела с быстротой молнии вниз. Страшный крик вырвался из её больной груди, а затем плеснула вода и поглотила бедную Груню…И проклятие звучало в последнем её крике — проклятие тем, кто приготовляет водку и продаёт её… Проклятие всем, кто покупает и пьёт её… Проклятие всему человечеству и отцу, благодаря которому она попала на широкую развратную улицу, благодаря которому мать её умерла от голода, а брат стал убийцей.И ветер подхватил крик её и понёс далеко, чтобы люди услышали его и чтобы всякий удержался от страшного пьянства, точно предостерегая, какое зло делает водка.Так погибла семья слесаря Ивана Григорьевича. (Второй рассказ будет помещён в следующем номере)