Моя мать была вдова; набожная, трудолюбивая, тихая, скромная. Нас у нее было только двое: я и брат.
Как я уже сказала, мать была трудолюбивая; жила трудом рук своих, пряла, ткала, ходила по людям и, таким образом, питала и грела нас.
Как женщина набожная, она искала себе подобных, и нашу бедную хату посещали нищие, старцы и т. п. праздный люд. Наши гости рассказывали что-нибудь «божественное», пели молитвы и духовные стихи или, как они их называли, «псальмы».
В нашей же станице жил один молоканин, человек очень зажиточный, свободно говоривший везде и со всеми о «вере».
Мать он знал хорошо, т. к. она часто работала у него.
Однажды он пришел к нам; в руках он держал большую старую книгу.
— Здравствуй, Зиновна! Ну как живешь себе?
— Да ничего, Иван Митрич. Живем помаленьку, — отвечала мать.
Поговорив еще кое о чем, Иван Митрич сказал моей матери:
— А что, Зиновна, хочешь я почитаю вам слово Божие, а вы послушаете? Поди позови кого-нибудь из соседей.
Вот кстати и ребятенки послушают «божественное». А то все по улицам бегают, — там доброму мало чему научатся.
Сказав это, мать вышла и вскоре вернулась с двумя соседками. Нужно вам сказать, что времена тогда были тяжелые. Всех, кто самостоятельно начинал читать слово Божие и не ходить в церковь, всячески гнали и жестоко преследовали.
Много в это время вытерпели молокане! Собираться, как теперь, днем для чтения слова Божия и молитвы, запрещали под страхом тюремного заключения и ссылки в Сибирь или на Кавказ.
И вот, где-нибудь, в потаенном месте, часто даже в погребах, ночью собирались молокане по несколько человек и, при тусклом свете сального огарка или даже лучины, читали, пели и молились.
Иван Митрич, как человек осторожный, велел моей матери закрыть окошки ставнями, а изнутри завесить, чтобы с улицы было видно света. Дверь также тщательно закрыли. После этого Иван Митрич раскрыл книгу и начал читать.
Теперь мы читаем и говорим о Боге, о Христе, о Его вечной любви к людям, о Его милосердии и всепрощении грешникам.
Тогда же читали и говорили только о предметах, например, не надо кланяться иконам, креститься, ходить в церковь и т. п.
Так собирались мы вечера три. Иван Митрич читал и пояснял кое-что, мы внимательно слушали. Пели псалмы, но тихо, чтобы кто-нибудь не подслушал с улицы.
Но вот, неожиданно над нашей головой разразилась беда.
Конец октября. Воскресенье. В этот день было назначено семь свадеб. В церкви битком набито. После обедни все высыпали на площадь. Послышались приветственные возгласы, восклицания, расспросы.
Николаевна — так звали нашу соседку (одна из слушавших у нас чтение Ивана Митрича) — в это воскресенье также была в церкви. По своему характеру она была очень болтлива, а, как уже известно, такие люди всегда имеют множество друзей и знакомых, то нет ничего удивительного, если вокруг Николаевны вскоре образовался целый кружок баб.
Всем интересно было послушать, как Иван Митрич по вечерам ходит к Зиновне и читает какую-то книгу, ругает образа и попов, а Зиновна вместо того, чтобы прогнать, слушает его и даже поддакивает. Да это еще не все, она не ходит к обедне, говорит — некогда. А какие в праздник дела. Сама Николаевна видела, как она сегодня еще до петухов истопила печку, а скотины — одна коровенка, да и ту уберут ребята. Молоканка она, да и все. А Иван Митрич ходит по дворам, да смущает добрых людей.
Весть об этом скоро облетела всех; Иван Митрич и Зиновна сделались предметом разговора. Слухи дошли и до атамана, а тот поспешил донести «по начальству».
Утром приехал заседатель и вызвал к допросу Ивана Митрича, Николаевну, ее подругу, которая вместе с нею была у нас по вечерам, и мою мать.
Как сейчас это помню. За матерью из правления пришел казак. Мы с братом подняли плач. «Мама не ходи. Тебя посадят в „казенку“ (тюрьму)».
Мать же не растерялась, а с какой-то торжественностью собиралась идти. «Не плачьте, детки», — уговаривала она нас, «я скоро приду. Вот глупые, за что же меня посадят. Ведь я никого не убила и ничего не украла. «Угомонитесь, „Дуня“», обратилась она ко мне, «Запри ворота. Да если я не приду к обеду, то обедайте. Не ждите меня. Ну, оставайтесь с Богом». И мать ушла.
После она рассказывала, как их допрашивали. Первым допрошен был Иван Митрич. Допрашивали, правда ли он вечерами у такой-то казачки читал «Евангелие» и ругал попов, хулил образа, крест и т. п.
«Читал действительно слово Божие, но ругать — никого не ругал», — отвечал Иван Митрич.
Стали допрашивать Николаевну. Та сейчас же сказала, что Иван Митрич ругал попов, называя их табачниками, пьяницами и т. п., и на том свете-то они будут кипеть в аду, т. к. «пьяницы Царствия Божия не наследуют».
Поносил образа, говорит, что дверь и окошки нужнее их, т. к. эти, по крайней мере, удерживают теплый дух в хате. На бедную голову Ивана Митрича сыпались такого рода обвинения.
Стали допрашивать подругу Николаевны. Та сначала отвергла показания Николаевны, но когда последняя стала укорять ее, что и она тоже, должно быть, молоканка (и ты не из Галелеи ли?), то эта также стала показывать против Ивана Митрича.
Очередь дошла до моей матери.
«Был у тебя такой-то человек?» — обратился заседатель к моей матери.
«Был» - отвечала та.
«Что же он делал?»
«Читал слово Божие».
«Что же он читал?»
«А не помню теперь. Ведь я не письменная», — говорила мать.
«Не ругал он образа и крест?»
«Нет, этого не слыхала».
«Ну а потом, что еще делали?»
«Потом пели».
«Ну что же вы пели?» — улыбнулся заседатель.
«Пели „Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых“».
«Что же, это дело хорошее», — сказал заседатель. «Это и у нас в церкви поют».
«Ну а еще, что пели?», — продолжал он.
«Еще пели „Хвалите Господа во святыне Его“, потом „Господи, да не яростью Твоею обличаеши мене“».
«И это хорошо», — одобрял заседатель. «И это поют попы в церкви».
«Ну а в церковь почему ты не ходишь? Иван Митрич не велит?» — стали говорить матери.
«Некогда, вот и не хожу. Дети у меня малые. Дома оставить некого. А брать с собой — далеко. Вот и не хожу», — отвечала мать.
«Хвастает она», — опять заговорила Николаевна. И опять посыпались показания против Ивана Митрича и моей матери.
Ужасное это было время. Делу дали законный ход. Арестовали Ивана Митрича, Николаевну (к ее удивлению и страху) и ее подругу. Мою же мать, к общему удивлению, оставили в покое.
Кругом дивились этому, говоря, что видно сиротские слезы дошли до Бога.
Вскоре в нашей станице и окрестных хуторах открыли целое общество молокан, числом более тридцати человек. Всех их приговорили к пожизненной высылке на Кавказ.
Арестовывали и гнали через нашу станицу. Мужчины были скованы друг с другом. Женщины свободно. Сколько здесь было крику, стонов и слез! Звон кандалов, стон и плач женщин, крики команды, топот лошадей — все это до сего времени живо стоит в моей памяти, как какой-то ужасный кошмар. Но ужаснее всего — это участь Николаевны. Она донесла на Ивана Митрича и мою мать. Своим доносом она сделала несчастными целую сотню людей. Но и сама не избежала карающей Божией руки. Ее также сослали, разлучив с мужем и детьми, из которых младшему было шесть недель. (В то время детей разлучали с родителями, мужа с женой, деда с внуком и проч.)
Прошли десятки лет. Времена переменились. Людям стало жить легче и свободнее. За веру преследовали меньше.
К нам из ссылки, не знаю уже почему, возвратилась одна старуха. Она была сослана туда молоденькой девушкой. Она рассказывала, что Иван Митрич умер дорогой. Бедняга не выдержал. Но до самой смерти он пел вполголоса псалмы. Особенно любил он 54 псалом и, когда доходил «я стенаю в горести моей и смущаюсь от голоса врага», голос его прерывался, и он, устремив глаза вверх, обливался слезами. Но потом молился и успокаивался. Для каждого у него было слово утешения и ободрения для всех упавших духом.
Николаевну он давно простил. Она тоже не вынесла трудности пути и разлуки с родиной, мужем и детьми. Особенно тосковала она по своей шестинедельной дочке.
К этому еще присоединялись угрызения совести. Все это преждевременно свело ее в могилу.
Да, над ней исполнились слова Давида: «рыл (нечестивый) ров и выкопал его, и упал в яму, которую приготовил, злоба его обратится на его голову, и злодейство его упадет на его темя» (Пс. 7, 16–17 ст.).