Сорок четыре года в тюрьме
Приветствую вас, братья и сестры. Слава Богу.
Знаете, мне вдвойне радостно стоять здесь и приветствовать вас. Во-первых, потому что я действительно здесь, а во-вторых, потому что у меня сегодня радостный день. Я дал обещание служить Господу доброй совестью, к которому шел семь лет. Слава Богу.
Позвольте мне начать немного издалека, чтобы вы поняли, почему я шел 7 лет и как всё так сложилось в моей жизни. Я сидел в тюрьме и совсем недавно освободился. Отсидел очень много — 44 года. Кому-то это может показаться неправдоподобным, но это так. Хвалиться здесь нечем, но я хочу засвидетельствовать о славе Божией, которая отразилась не только во мне, но и в той общине, которая осталась там, в неволе.
С самого детства так сложилось, что мою маму признали врагом народа. Вернее, признали отца, но она не отказалась от него и поехала за ним. Отца отправили в "солнечную" Якутию, а мама последовала за ним на поселение. Она была беременна мной, и там я родился. Можно сказать, я родился в тюрьме. Маме разрешили выехать в 1954 году, после смерти Сталина, но не туда, откуда она была родом (она была с Винницы), а в Донецк. Тогда, после войны, эти места только начинали обживаться. Назывались они лагеря, то есть весь Донецкий бассейн — Донецк и Луганск — так и назывались.
Как и все родители, мать старалась дать мне то воспитание, которое считала необходимым. Может, она и не видела во мне великого ученого, но хотя бы инженера, по советским меркам. Она пыталась дать мне такое образование. Но улица наложила свой отпечаток. Так как отца не было, свободное время (а его у меня было много, потому что мама работала) я проводил на улице, и улица наложила свой отпечаток. Очень рано я понял, что такое грех, что такое воровство, и очень рано я сел в тюрьму. Это был 1968-й год, мне дали три года. И, как я потом горько шутил, к этим трем пририсовали ноль, и получилось 30. Это значит, что я, находясь в местах не столь отдаленных, постоянно втягивался всё глубже.
За это время я превратился в матерого преступника. Отпечаток криминального мира наложил на меня своё тавро, от которого я уже никак не мог избавиться. Мне нужно было приобрести какой-то статус, нужно было делать что-то, чтобы отстаивать себя, доказывать, кто я есть. Но я не буду заострять на этом большого внимания, потому что там только мерзость, подлость, ненависть и злость. Хвалиться действительно нечем. Но я хочу, чтобы вы поняли, с какой глубины рва меня поднял Господь.
Я достиг огромного статуса по меркам криминального мира, приблизившись к положению «вора в законе». Я не стал вором в законе, потому что отказался: у меня была жена, которую я любил, а воровской мир и любовь несовместимы. Я отказался от этого, отсидел 30 лет и вышел. Казалось бы, я и вором не стал, и можно было бы начать новую жизнь, но ничего не изменилось. Всё было по-прежнему: те же друзья, то же общение, та же жизнь. Меня встретили два вора в законе, авторитетные друзья. Какое-то время я жил во Львове, они дали денег, дали много всего, что только может быть соблазном. Но беззаконие всегда заканчивается. Прошло совсем немного времени, три с половиной месяца, и меня осудили снова, дав 14 лет. Я не совершал того преступления, за которое сел (это я говорю как верующий), но суть не в этом. Суть в том, что меня надо было посадить, потому что тот образ жизни, который я вел, и преступления, за которые меня не поймали, я считал ненаказуемыми. Если бы не эти 14 лет, тот образ жизни привел бы меня, возможно, к пожизненному заключению.
Пройдя пересыльную тюрьму в Сумской области и колонию особого режима с этими 14 годами, я был, наверное, зол на весь мир. Более того, при задержании мне повредили позвоночник, и периодически спина болела так, что меня парализовывало. Почти 8 лет я был на инвалидности из-за обострений. Я и сам не думал, что так может быть. Меня возили в больницу (так называемую «сотую»), давали группу инвалидности, то третью, то вторую, в зависимости от обострения.
И вот однажды, лежа в очередной раз с воспалением, меня посетили мысли покончить жизнь самоубийством. Казалось бы, я прошел, можно сказать, ад Колымы, авторитетный человек, и вдруг встал перед дилеммой: жить или не жить. Будучи православным (но каким православным? Думаю, как многие из нас), я верил в Бога, но не в Того. Я шел на воровство, приходил в церковь, ставил свечки и благодарил Бога за то, что Он помог мне совершить очередное преступление. Но я знал еще от бабушки: тех, кто кончает жизнь самоубийством, не хоронят даже на кладбище, а где-то за оградой. И вы знаете, такому преступнику вдруг стало небезразлично, где же его похоронят. Я не знал тогда, что это план Божий, что у Бога всё имеет свои сроки. Я думал, что лишь этот случай помешал мне.
Попав в зону, меня съедала злость на клеветников, на всех, кто участвовал в том, что мне дали 14 лет. Я вынашивал страшные мысли о том, как освобожусь или совершу очередной побег (за 30 лет я, кстати, совершил побег с особого режима в Донецкой области). Я думал, если придется, я снова это сделаю. Того, что творилось в моем израненном и больном мозгу, наверное, и в книгах ужасов не прочитаешь.
И вот однажды в таком состоянии злобы я ходил с палочкой по одному участку (между бараками, огороженному проволокой). Проходили мимо братья: Илья Кравцов (я его запомнил, и он стал моим благословенным братом) и Олег Каштелян — первый, кого я увидел. Они остановились возле локалки, увидели нас, зашли в участок и, попросив разрешения у инспекторов, сказали: «Ребята, вы не возражаете, мы за вас помолимся? Вы же верите в Бога?» — «Ну конечно, верим. Молитесь». Они помолились и пригласили нас в церковь. В колонии, в полуподвальном помещении, как раз начинала создаваться церковь. Я пообещал прийти, даже не думая о своем обещании: сказал просто, чтобы отвязаться, думая: «Ладно, пусть идут эти верующие». Они ушли, а я в церковь не пошел.
Прошло время, и снова идут братья (Виктор Иванович Гончаров, опять Илья, точно уже не помню). Увидели нас, остановились, начали молиться, и один из них говорит: «Ну ты же обещал, пойдем в церковь». Тут я подумал: я в миру всегда старался выполнять обещания. И решил пойти. Зашел в подвал и, честно скажу, вижу серость, вмурованные в стену окна (которых, по сути, нет), на стенах лед по 20-30 сантиметров. Думаю: «Что это за церковь? Что-то молятся, поют». Не понравилось мне. Посмотрел на них, подумал, что здесь собрались какие-то ненормальные в этом странном помещении, развернулся и ушел. Но время шло, и меня что-то туда тянуло.
Сделаю небольшое отступление. Когда-то, в начале моего срока, я встретился с верующими, которые сидели за так называемую подпольную деятельность и были осуждены. Это было в Мордовии. Там сидели генералы, адмиралы, доктора наук, а также верующие. Генералы и адмиралы тоже нарушали режим, как и я, злостный нарушитель. А верующие ничего такого не делали: они не курили, не ругались, выполняли требования администрации, но при этом сидели в штрафных изоляторах (ШИЗО) наравне со мной. Меня это заинтересовало. Единственным их нарушением было то, что они вытаскивали какие-то листочки, перечитывали и переписывали их. Познакомившись ближе, я увидел, что это была Библия — по частям, где от руки, где напечатана на машинке. Я запомнил только Экклезиаста, потому что всю Библию тогда не прочел — за нее строго наказывали. И еще я видел, как они молились. Там были баптисты, пятидесятники и один **Свидетель Иеговы** — венгр по имени Бела, я его почему-то запомнил. Но суть не в этом. Я видел, как они встречались и молились, и, знаете, деноминация им не мешала: баптист мог исполниться Духом Святым и говорить на языках, как пятидесятник. Я это видел своими глазами.
Тогда, очевидно, зерно, которое они сеяли, было посеяно. Точно было посеяно. Потому что, когда я пришел в подвал во второй раз, я уже не ушел сразу. Послушал, молитва воспринималась иначе, но начала болеть голова, и я опять ушел. За свой срок я много сидел в камерах, много читал (в одиночных камерах приходилось сидеть по два-три года). И я думал: нет, здесь какая-то неправильная аура. Так я приходил и уходил полтора года.
И однажды произошло нечто. Я упал на колени. Упал, не встал, а именно упал. Слава Иисусу! Я не знаю, что случилось, но я стал на колени. Кстати, у меня на коленях набиты звезды — татуировка, символ того, что я никогда и ни перед кем не стану на колени. Но перед Богом я стал. Слава Богу! Я встал на колени и, оказывается, мог плакать. Я не знаю, что я говорил Богу, какие грехи вспоминал. Я знаю одно: когда я поднялся с колен, я почувствовал легкость. На физическом уровне ничего не изменилось, но внутри стало так легко, будто то, что придавливало меня к земле (а весил я около 53 килограммов), куда-то исчезло. Я вышел окрыленный, пришел в **локалку**. Друзья смотрели на меня: кто крутил у виска, кто говорил, что я пересидел. Конечно, мне было непросто сделать этот шаг, потому что мой авторитет, устои, мировоззрение — всё этому мешало. И если кто-то думает, что это легко, я не скажу, что легко. Для меня это было очень и очень трудно.
Так я стал ходить в церковь. Это была церковь РОВ (Российская объединенная церковь веры евангельской) № 56. Тогда она была маленькой, собиралось 4-5 человек, но она была. Три с половиной месяца я ходил и еще продолжал курить. Представляете? У меня не произошло резких изменений, кроме той легкости, о которой я говорил. Но настал день — это был день моего рождения, не потому что я подгадывал, так получилось. Молясь, я сказал: «Господи, не прошу у Тебя ничего, дай мне свободу от курения». И вы знаете, на следующий день я проснулся. В тот день я еще курил. А на следующий день проснулся и не помню, как это произошло. Я делал всё, как обычно: заправил койку, почистил зубы, вышел в локальный участок. Я выходил до подъема (у нас подъем был в шесть часов, а я выходил без пятнадцати шесть), чтобы помолиться и спеть псалом. Мне очень понравилось: «Великие чудные дела твои, Господи! Аллилуйя».
Выхожу на порог и чувствую: я что-то забыл. Знаете, бывает, когда выходишь и кажется, что забыл ключи или что-то важное. И тут Бог включает мне память. Я полтора часа не курил! Я вставал рано, около половины пятого, и за это время до выхода обычно выкуривал пять-семь сигарет, плюс самокрутки, чтобы прокашляться. Не знаю, поймут ли меня некурящие, но у меня было так. И когда я осознал это, я не поверил. Вернулся к спальному месту: моя самокрутка лежала на тумбочке. Увидев её, я начал смеяться. Слава Богу! Я понял: я получил свободу. Я смеялся не потому, что было смешно, а от радости. Прибежал в церковь к старшему, Юре Горелому (он уже ушел в вечность), и сказал: «Юра, я освобожден!»
Но вместе с этой свободой Бог дал мне и много другой. Честно скажу, братья и сестры, я не мог нормально разговаривать. Не потому что была какая-то тюремная речь или заикание, а просто у меня не было нормальных слов. Язык, которым я говорю сейчас, вы, может, понимаете, а тот никто бы не понял. Бог дал мне свободу и в этом. Слава Богу! Когда братья со мной разговаривали, я молчал. Честно. А сейчас вы видите, как я говорю — это аллилуйя, это слава Богу!
Много всего было, что и за час, и за два не расскажешь. Но скажу еще об одном. Я был инвалидом, и вот однажды, придя к Юре, я вспомнил слова из послания Иакова: «Призовите пресвитеров, помолитесь, помажьте елеем, и будете исцелены» (говорю своими словами). Мы так и поступили. Я сломал свою палочку, сказав: «Я пробиваю этого беса на этот гвоздик». С того момента прошло шесть лет, братья и сестры. Вы не представляете: я могу прыгать просто так, я проверял себя с утра до вечера. При том диагнозе, когда врачи говорили, что при очередном обострении я могу быть полностью парализован, я исцелен.
И самое удивительное, чем я завершу это свидетельство. Перед самым освобождением я молился, чтобы Бог помог мне найти моих близких и родных. Три месяца спустя после того, как меня в последний раз посадили, у меня умерли мама и два брата. Старший болел, младший умер неожиданно, а мама, видимо, не пережила этого горя. За три месяца не стало всех близких. Жена погибла. Я остался один. По отцовской линии я никого не знал. По маминой линии знал, что есть её родной дядя (мой дядя) и его жена, которая была крестной моей матери. Я молился: «Господи, если они живы, пожалуйста, сделай так, чтобы я смог их найти». Шесть лет я молился, пытался искать сам, через интернет, просил братьев — ничего не получалось. Со временем я даже забывал о них молиться, молясь за всех, как за еврейский народ.
И вот, однажды, верующие из Прилук сняли клип с краткими свидетельствами, в том числе и моим. И представляете, в Германии сосед по дому увидел этот клип, узнал меня и позвонил моему племяннику. Племянник подумал, что я в Германии, а сосед сказал: «Включай интернет». Он включил и действительно увидел меня. Прибегает ко мне: «Толя, позвони, тебя ищут!» Я подумал, может, нужда какая-то. Звоню. Спрашивают: «У тебя родственники есть?» — «Кто?» — «Племянник». — «Ну, был». Племянник Сергей, Когда меня судили, был на суде, а потом куда-то пропал. А он, оказывается, занимался бизнесом, уезжал за границу на полтора года и потерял меня. Он начал искать, ему дали не тот адрес. Тогда он попросил друга, генерал-лейтенанта, главу департамента в Днепропетровске, найти меня по каналам. Тот сделал запрос и приходит ответ: «Полищук Анатолий Владимирович, осужденный к 14 годам особого режима, при попытке к бегству был застрелен». И Сергей, бедолага, 10 лет ходил в православную церковь, ставил свечки, плакал, пил за упокой души. И вот он говорит: «Я думал, ты умер». Я ответил: «Ты правильно думал — я умер. Слава Богу для той жизни, потому что я покаялся и стал совершенно новым человеком».
Он говорит: «Звони, у тебя есть еще родные». Я даже не поверил. Дяде Профиру — 92 года, тете Лене — 88. Когда я позвонил, представляете? У меня появились родственники! У меня есть сестра, брат (двоюродные), которых я увидел только 25 декабря. Это был день рождения моей крестной мамы. Но самое главное — они верующие! Они верующие 40 или 50 лет. Они молились за меня 20 лет. И когда Сергей принес им справку из МВД, что я убит, тетя Лена (Бог трудится через неё) поднялась и сказала: «А Дух Святой мне сказал: он живой». Слава Богу, братья и сестры!
Представляете, какой подарок Бог преподнес мне перед самым моим освобождением? Поэтому я благодарю вас, братья и сестры, потому что знаю, что вы тоже принимали участие, как и многие другие церкви, которые ездят и ездят в тюрьмы — к нам, может быть, и не к нам, но в другие зоны. Я благодарю вас за вашу жертвенность, за ваши сердца и за ваши молитвы. И да воздаст вам Господь по богатству славы Своей. Аминь.
