Свидетельство о покаянии. Сенченко Н. В.
Записочка поступила - "Расскажите немножко о себе".
Ну да, мы с вами уже девятый день вместе, и хочется знать чуть‑чуть ближе друг о друге. Я понимаю, это естественно.
Ну, кратенько хотел рассказать немножко, как я пришёл к Богу.
Я родом из украинских краёв, с юга Черниговской области. У вас тут белые пятна в тундре и тайге. А у нас до сих пор белые пятна — юг Черниговской области, север Сумской области. Там нет никаких верующих. Там ещё с евангелизацией вообще никто не был. Ни иеговисты, ни субботники, ни пятидесятники — никто.
Мы один день проехали с братьями, один день — километров 500. Нагрузили машину литературой. Люди берут Евангелие, хотят беседовать, но некому туда дойти и доехать.
Я, когда родился, в те годы понятия Библии, Евангелия, Бога вообще не существовало. У нас — село, такие люди: гадать, ворожить всё умели, шептать, лечить. Книгу о чёрной магии я знал с детства. У нас соседи друг на друге практиковали: кого завалить, кого поднять.
И я в такой атмосфере вырос. Я не слышал ни одной строчки из Евангелия, не имел понятия о Боге. Я знал, что одна сила действует, а о другой — не имел никакого понятия. Но когда я подрастал, я смотрел за жизнью людей, как она протекала и как печально заканчивалась. У меня в детском сердце встал такой вопрос: «Ну и что? Что будет, когда я вырасту?»
Выпью всю меру грехов — самогона, табака. И в конце меня тоже где‑то найдут: или в болоте утопленным, или повешенным. Ну, так люди кончали жизнь. И это всё… В моём сердце потихоньку нарастал протест: «Я не согласен с такой жизнью!»
Или должна быть другая жизнь, или должна быть какая‑то разгадка этой жизни. «Я так жить не хочу и не согласен». И со временем это желание росло всё крепче и крепче. Я только не знал, с какого конца начинать: искать выход, к кому подойти, что спросить, к кому обратиться. Никто меня не понимал. И вот я уже окончил техникум.
Восточные книги доставали, йогу читали, что‑то пробовали узнать. Я понял — это тоже не то. Оно мне ничего не давало, никаких ответов. Потом попал в армию — как раз в 1968 году. Если помните, только мы надели винтовки на плечи, а тут война в Чехословакии. Я служил на Западной Украине — всех туда отправили.
Оттуда привезли несколько десятков тысяч гробов — таких молодых ребят, как я, восемнадцатилетних. Очень много погибло. Десятками тысяч они гибли там. А потом чуть попозже была война Израиля с Египтом. И наш истребительный авиационный полк принимал участие в этой войне. Но Бог помиловал меня от этих войн. Я вернулся домой живой и невредимый. Потом пошёл учиться в институт. А мысль моём вопросе оставалась со мною. Как его разрешить? Я даже помню, что однокурсники поженились после армии, а я решил в своём сердце: «Даже жениться не буду, пока не найду разрешение моего вопроса». Меня остальное на земле ничего не интересовало. Меня это интересовало. Потом как‑то думаю: летом мы подрабатывали, студенты — проводниками.
Поехал я в Мурманск, в Баку, в Карпаты, Комсомольск‑на‑Амуре — посмотреть, может, там другие люди, другая жизнь. Может, тут у нас такая проклятая жизнь, а там другие люди. Объехал весь Советский Союз — везде то же самое. Не нашёл я ответа. Разочарование.
Мама у меня была такая богобоязненная, православная. Что‑то она говорила про Библию. Ну что? Все книги я уже перебрал. В Библии хоть что‑нибудь есть? Я ожидал… Проходили мы так курс за курсом — все эти "измы": коммунизм и прочее. На пятом курсе мы должны были сдавать научный атеизм. И я ждал, думал: преподаватель придёт на урок, под мышку принесёт стопку Библий, раздаст нам. Я так себе представлял: мы откроем, прочитаем — конечно, что‑то несуразное, закроем, сдадим. «Да нет Бога, всем понятно, что тут понаписали». Кто знает, что я так думал? Что так будут гонять по атеизму. Мы год учили атеизм — он ни разу не вспомнил слово «Бог», или «Христос», или «Библия». Какой‑то клирикализм — мы учили царя, попа.
Я ни одного урока не пропустил. И сделал вывод: «Почему он обходит эту тему — Христос и Библия? Ага, тут что‑то есть. Он не зря обходит. Ага, значит, надо искать Библию». Я поехал в Центральный киевский собор — Владимирский, крупный собор. Подошёл к священнику: «Можно ли мне хоть немножко почитать, что написано в Библии?»
Он говорит: «Тебе нельзя. Библию имеют право в руки взять только священники. А в твои грешные руки — не положено». Я говорю: «Ну тогда я свои грешные руки прячу за спину. А вы своими священными руками откройте мне, и я так вот гляну. Ну хоть пару строчек, что там написано». Он говорит: «Нельзя».
Тут мне стало ещё интереснее: «Что такое? Что там спрятали? Библия есть, а заглянуть туда нельзя. Почему нашёл я под Киевом в одной деревне одного дедушку — слепого. Который, говорят, рассказывает все тайные жизни. Всё. Это, значит, мой человек. Я к нему. Захожу во двор.
Он выходит навстречу, называет меня по имени. Он говорит: «Пришёл судьбу разгадывать ко мне». Я немножко опешил. Мы вдвоём. Я в этом селе первый раз. Он слепой. Он называет моё имя. Я ещё не сказал «здрасте», с чем я пришёл. Он уже сказал, чего я пришёл. Он говорит: «Садись». Сейчас вытаскивает книгу такую, раскрывает: «Так, скажи мне вот дату твоего рождения, данные». Сказал.
И он пошёл по этой книге, начиная с самого детства — все подробности жизни моей. Я сижу, слушаю. Называет, как зовут моих родных, сестёр там, всё: где все случаи — добрые, недобрые — всё рассказывает. И прошёлся до конца. Я был поражён — всё точно совпало. Ну не мог заподозрить, что он там что‑то нащупывал. Всё назвал: числа, даты, годы — всё точно.
Я потом говорю: «Ну, если ты такой знаток, я к тебе приду через неделю. У меня есть тебе один вопрос, который долгие годы ношу в сердце. Может, ты мне поможешь его разрешить?» Он говорит: «Приходи». Ну, и мы договорились — как раз была пятница. Я захожу к нему во двор, а он бежит мне навстречу с поднятыми руками: «Разговаривать не будем с тобою». — «Почему?» — «Мне Бог запретил», — и поднимает руки к небу.
Тут я ничего не понял. Я думал, что через него Бог разговаривает. И вдруг какой‑то Бог вмешался — почему он запретил? А тогда какой же силой он открывал? И я в полном смущении уехал домой. И у меня тут всё перепуталось: «Как же теперь разобраться? Где какая сила и где же правда вообще, у кого в руках?»
И вот в такой неясности я закончил институт. А потом распределяют на работу. Меня спрашивают: «Куда тебя на работу распределить?» — «Пишите в Молдавию». А мысль была у меня: я знаю, что там цыган очень много. Может быть, я с цыганами разрешу свою загадку.
С этим до сих пор ничего — у меня нет никакого ответа в сердце. Мой вопрос не решён. А меня это смущало больше всего. Меня остальное ничего не интересовало на этой земле. Мне мой вопрос решить. Когда я приехал в Молдавию, я познакомился с цыганами быстро. По опыту я уже быстро определял, кто из цыганок сочиняет что‑нибудь, лишь бы тридцать рублей дали, а кто действительно имеет дух и что‑то может и видит. Это я уже разбирал хорошо — меня обмануть никто не мог. И я быстро связался с ними, нашёл этого главного чародея Молдавии, который самый старший был над ними. В общем, в эту среду зашёл. И взялась за моё дело одна цыганка. Изложил ей всю суть, она говорит…
«Я берусь за твой вопрос». Она определённые условия мне выставила — надо то, то, то, то, то, то. Хорошо, сделал. Теперь говорит: «Завтра бери свечку и приходи к 12 ночи — мы пойдём на встречу одну серьёзную». И мы взяли свечки и пошли с ней далеко за город, в пустынное место, на серьёзную встречу.
Я же не буду рассказывать подробности, а то вы ночью спать не будете. Но вопрос вот какой: я должен был дать согласие отдать ему свою душу. Тогда он говорит: «Я решу твой вопрос и устрою тебе жизнь на земле. Ты будешь жить как король, ни в чём не будешь иметь нужды. „Да“ или „нет“ — лишь одно слово нужно сказать».
Мне что‑то стало страшно, я заколебался, засмущался. Вроде всё правильно, логично, а сказать «да» язык не поворачивался. Я говорю: «Дай мне отсрочку до завтра. В это же время мы встречаемся, и я прихожу и даю ответ на этом же месте».
Но когда я на другой день пошёл на работу — уже осень была — я возвращался с работы, и меня что‑то начало сильно сбивать с ног. Когда пришёл домой, прилёг — у меня началась сильнейшая температура. Меня так начало колотить, что вызвали скорую. Она была со мной до утра и сказала: «Ты в рубашке родился. Ты чуть не ушёл из этой жизни — так было плохо».
И понятно, что я никак уже не мог встать, пойти и дать ответ, потому что тут была борьба уже серьёзная: ещё буду дышать или не буду дышать.
Я слёг — где‑то с октября месяца до самой весны, до марта я не мог подняться. И пришло такое критическое время, когда уже много дней я не мог ни пищу принимать, а потом — воду. Потом уже ложкой мне воду в рот лили, а она мне обратно вылетала. И я вижу: окружающие стали поговаривать, какого размера доски покупать. Серьёзный был момент.
Нока лежал долго, я — человек вообще читающий — говорю: «Ну у вас читать что‑нибудь в доме вообще есть?» Они говорят: «Ну а что бы ты читал?» Я говорю: «Библию читал бы». Они говорят: «На румынском мы тебе найти можем, а на русском — нет». Я говорю: «Как это нет? Я хочу читать, а у вас нет? Как это?»
Какими‑то путями нашли мне русскую Библию. Читаю Ветхий Завет — ничего не понял. Какие‑то цари, пьянки, войны… Там Соломон, триста жен… И что? В мире до сих пор тоже самое. Что тут нового?
Потом стал читать Новый Завет. Ага, вроде что‑то тут просветлело, что‑то стало ближе. И когда я дочитал…
Из посланий Тимофея: «Всегда учащиеся, никогда не могущие дойти до познания истины». Я вот здесь остановился. Это меня будто молотком ударило по сердцу. «Вот откуда эта книга знает, что я до сих пор учился? Так оно и было. И откуда эта книга знает, что я не знаю истины? А что же такое тогда истина? Почему эта книга всё знает?»
Я тогда открыл Библию сначала и уже стал приглашать верующих и спрашивать: «А вот это — о чём речь? А здесь — о чём речь?» И что‑то, что‑то — как туман — начало понемногу рассеиваться. Что‑то в моём сознании стало брезжить, как перед рассветом солнышко проясняется.
В одну ночь я услышал голос: «Встань и смотри». Когда я встал, я увидел, что Земля — вместе с горами, озёрами, реками, лесами — вот так сворачивается, как ковёр, с городами — в сторону. Раз! А потом земной шар сдвигается надвое, и глубокая, бездонная, ужасная чёрная пропасть. И я завис над ней. И я понял, что сейчас буду туда падать и что оттуда вовек не выйду — это я почувствовал.
Тогда я стал на колени и стал лепетать: «Господи, помилуй!» Я не знал, что вообще надо Богу говорить. Я понял, что это Бог, понял, что это суд, понял, что там моё место. Но я не знал, что говорить надо. Я только плакал, стоял на коленях и просил: «Господи, помилуй, чтобы я не упал в эту пропасть». Больше ничего.
Утром я сразу спросил: «Есть ли какие‑нибудь верующие в городе, кто о Боге читает, знает?» Мне сказали: «Есть, вот группка собирается».
Тогда меня повели на собрание — потому что ходить я был не в состоянии. И когда я зашёл на собрание, они пели. А было немного — там душ десять, больше бабушки были. Когда они пели, я зашёл и почувствовал, что стоит кто‑то невидимый, на меня смотрит и ждёт, чтобы я что‑то сказал. Это я почувствовал только оттого, что они пели.
И я сразу заплакал, сказал: «Господи, прости мои грехи». Они кончили петь и начали меня поздравлять, а я не понял — с чем.
Но одно я понял: мне стало легче. Я пошёл домой и понял, что я в эту пропасть не упаду. Меня только это волновало — чтобы я туда в следующую ночь не упал.
А потом уже одна сестра верующая — она там занималась травами — взялась меня поднять немножко на ноги. Ну и, слава Богу, травами, какими‑то домашними рецептами привели меня в какое‑то чувство, в состояние уже рабочее, ходячее, чтобы я мог ходить.
А потом мне дали читать бюллетени: «Советы родственников‑узников», журналы «Вестник спасения», «Вестник истины». Когда я начал читать, что братья страдают, я понял: не просто «Бог, Библия, не грешить» — тут что‑то более серьёзное есть. Жизнь отдают в лагере — тут что‑то довольно серьёзное есть, здесь надо внимательно всё разбирать. И тогда я стал уже вникать и в Писание, и дальше — во всё, что предлагали читать.
Потом пришло время принимать крещение. А представьте себе: в райкоме партии — переполох. Вообще в районе — переполох! Приехал специалист с высшим образованием — и пошёл в баптисты. Да ещё комсомольский билет взял, пошёл, сдал. Ну, в общем, загорелся там огонь во всём городе. Взялись за мою голову. Так предлагают: «Видишь, мы двухэтажный магазин ставим — директором. Только откажись от этих баптистов!»
Ну, в то время быть директором магазина — представьте себе. Я за Библию держусь — мне вот это дороже.
«Ну хорошо, — говорят. — Объединение столовых и ресторанных в районе — ставим тебя директором и машину даем. Всё — к твоим рукам». Мне крещение было дороже.
Ага, ну тогда повернулось другой стороной. Увольняют с работы, говорят: «Сколько ты будешь жить в Молдавии — по специальности никогда работать не сможешь. Мы за этим проследим». И так оно и было. Оба мои диплома, считай, пропали даром — потому что пошёл потом по другим работам, которым учиться не надо было.
Потом выносят вещи из квартиры, опечатывают квартиру и говорят: «Сколько ты будешь жить в Молдавии, ты из очереди на квартиру вычёркиваешься пожизненно. Ты никогда здесь жилплощади не будешь иметь». Хорошо, но мне главное — крещение принять.
По многим работам я скитался, кем только не приходилось работать. Ну, последние 10 лет пришлось работать кочегаром.
А жильё уже получила жена. Много детей… Они сдержали слово: на мне ничего не числится, кроме Библии. За мной до сих пор тоже проследили. Ну а теперь — где жить и где работать?
И там, на краю города, где старые русские речки, где камыши, там налепили свои избушки цыгане. И пришлось мне поселиться там.
Там я с цыганами прожил первые семь лет, там родились первые пять детей. А с работой — как китайская: то там год поработаю, уволят, то там поработаю — то там не дают работы.
А потом ушёл в вечность наш брат Леонид Григорьевич Буш, который основал нашу группу, нашу церковь. И меня поставили на время ответственным. Служителей у нас не было.
Прошло время Андропова, если помните, года 84–85–86, когда он начал давать вторые сроки. И с религией хотел обойтись круто. Некоторые говорили, что он за 24 часа собирался покончить со всеми церквями и верующими. Не как Сталин — за 5 лет возиться, а за 24 часа.
Ну, так мне и говорили начальники мои знакомые: «Вам осталось жить 24 часа».
И в то время, если помните, почему братьям давали вторые дополнительные сроки? Затеяли, на мой взгляд, большой переворот в братстве. Ставка была на Дубового, на его авторитет. И во многих местах ведущих братьев — столпов, вроде Михаила Ивановича и других — прикрыли. А в это время в Бединене готовили многие переворот. В Молдавии — тоже самое.
Стали четыре ведущих кишинёвских пресвитера — все члены Совета Молдавии — говорить, что есть фиксирующая регистрация, которую не гонят, надо её только принять — и всё поменяется. И стали убеждать весь Совет Молдавии, что можно эту фиксирующую регистрацию. Это был обман — это та же регистрация.
Когда я немножко вник, я им противостал: «Это фиксирующая, обманчивая регистрация!» И хотя они приезжали к нам с преломлением, я отказался от преломлений, чтобы они больше к нам не приезжали. Они спросили: «А как?» Я говорю: «Будем ждать Михаила Ивановича из лагеря. Так он может через пять лет прийти. Вот через пять лет придёт и даст нам хлеб. А от вас хлеб больше мы не примем.
За такое противостояние вызвали в Обком. Там со мной беседовал секретарь по делам религиозных культов — причём довольно сурово и строго. А сзади него прохаживался один человек.
Ну, я отвечал, как научен был Богом и братьями. Тот, сзади, который прохаживался, говорит: «Ладно, хватит с ним разговаривать, сейчас я буду с ним разговаривать». Подходит, вытаскивает удостоверение, кидает передо мной. Я читаю: «Полковник КГБ», — фамилия, звание. И наклонился ко мне, таким злым, нехорошим взглядом посмотрел мне в глаза. Такого взгляда я в жизни своей не чувствовал.
Но я, когда шёл на эту беседу, молился всю дорогу. Я этот взгляд выдержал. Я понял: если я дрогну взглядом — это моё поражение. Бог дал силы — не дрогнул.
Он говорит: «Сейчас я уже тобой буду заниматься». И теперь уже занялся он мною.
Во‑первых, выдворили из города. Больше в городе работы никакой я не мог найти.
Вызвали жену и сказали: «Возьми с ним развод».
Вызвали тёщу и сказали: «Выпиши его из дома».
Потом вызвали прокурора — он написал статью в газете и мою фамилию: «Будем сажать на три года». Вызвал меня, сказал: «Так, тебе осталось две недели — готовься».
И тогда я понял вот эту цену расплаты, что такое оппозиция. Ну, кто‑то теоретически спрашивает: «Братцы, что такое оппозиция?» Мне пришлось переживать это практически.
И вот этот полковник КГБ нанял одного нехорошего человека — мужа одной сестры из верующих, злого человека, платил ему деньги. Один раз он меня побил крепко. Один раз он уже покушался на мою жизнь, но Бог не попустил — я инвалидом не остался.
Я понял: он долго‑долго ходил за мной и караулил где‑нибудь вечером меня одного. Я понял, что это уже человек нанятый. Вот это пошёл расчёт — за противостояние фиксирующей регистрации, за оппозицию. Уже пошёл расчёт практически.
Я уже взмолился: «Господи, если я через две недели не устроюсь на работу — лагерь». Поехал в Кишинёв в школу кочегаров: «Возьмите меня хоть в школу кочегаров, дайте бумажку, чтобы я мог устроиться». А он говорит: «Ну, если есть направление от организации, то примем. А так — как мы тебя можем принять?»
Я объяснил ситуацию: «Вы понимаете, вот я повис в воздухе».
Он помолчал, посмотрел на меня и говорит: «Знаешь что? У нас тут один кочегар запил, выгнали его. Если хочешь — иди, попробуй. Но предупреждаю: работа тяжёлая, грязная, не всякий выдержит».
Я согласился без раздумий. Хоть что‑то! Начал работать. Первые дни — спина не разгибается, руки в мозолях, в глазах копоть. Но я держался. Потому что знал: если потеряю это место — всё, дорога в лагерь открыта.
А дома — жена, дети. Они видели, как мне тяжело, но поддерживали. Жена говорила: «Мы с тобой. Что бы ни случилось — мы с тобой». И это давало силы.
Со временем немного обжился. Нашёл среди коллег тех, кто не гнушался общаться с «баптистом». Кто‑то сочувствовал, кто‑то просто не вмешивался. Главное — работу не отнимали.
Но слежка не прекращалась. Время от времени приходили письма — анонимные, с угрозами. То в почтовом ящике найду записку: «Уезжай, пока цел». То по телефону — глухой голос: «Думаешь, спрятался? Мы тебя найдём».
Я молился. Каждый день. Просил Бога: «Дай мне сил. Не дай пасть духом. Защити мою семью». И чувствовал — Он слышит. Потому что, несмотря на всё, внутри было спокойствие. Не то чтобы страх исчез — он был, конечно. Но было и что‑то большее: уверенность, что я не один.
Однажды пришёл домой, а жена бледная: «Сегодня приходили. Спрашивали, где ты, что делаешь, с кем общаешься. Я сказала — не знаю. Но они предупредили: Если не будешь сотрудничать — пожалеешь».
Я обнял её: «Не бойся. Мы под защитой».
И действительно — проходили месяцы, годы. Были моменты, когда казалось: вот‑вот сломаюсь. Но каждый раз находил в себе силы встать и идти дальше. Потому что знал: я не просто за работу борюсь. Я борюсь за право верить. За право жить по совести.
Церковь наша продолжала собираться — тайно, по домам. Кто‑то из братьев уезжал, кого‑то забирали, но мы держались. Читали Писание, молились, поддерживали друг друга. И знали: это не просто «религиозное увлечение». Это — жизнь. Настоящая жизнь, которую нельзя отнять.
Время шло. Менялись власти, менялись законы. Где‑то стало легче, где‑то — нет. Но я оставался на своём месте. Работал кочегаром, растил детей, служил в церкви. И каждый день благодарил Бога за то, что Он дал мне пройти через всё это и не потерять веру.
Потому что теперь я точно знал: истина — она не в силе, не в угрозах, не в страхе. Истина — в том, кто ты есть на самом деле. В том, кому ты служишь. И в том, что даже в самой тёмной ночи есть свет — если ты веришь, что он есть.
Прошло ещё несколько лет. Жизнь в цыганском посёлке оставалась непростой: теснота, постоянный шум, недоверие соседей. Но я не жаловался — знал, что это временное пристанище. Главное — семья рядом, и мы могли собираться на молитву.
Дети росли. Старшие уже помогали по хозяйству, младшие учились читать. Я старался, чтобы они знали не только буквы, но и Слово Божье. Вечерами, при свете керосинки, мы читали Библию — по очереди, вслух. Иногда кто‑то из детей спрашивал:
— Папа, а почему нас не любят?
Я отвечал:
— Потому что мы не такие, как все. Мы выбрали путь правды. Это нелегко, но это — наш путь.
Однажды зимним вечером пришёл человек. Не цыган, не местный. Одет скромно, но аккуратно. Постучал, вошёл, представился:
— Меня зовут Михаил. Я из братства. Наслышаны о вас.
Он привёз письма от других верующих, новости из дальних городов. Рассказал, что где‑то церкви уже регистрируются, где‑то — гонят.
— Но мы держимся, — сказал он. — Потому что знаем: правда — она не в силе, а в духе.
Мы просидели до рассвета. Говорили о Писании, о жизни, о том, как воспитывать детей в вере. Михаил обещал:
— Мы будем помогать. Не оставим вас одних.
И действительно — через месяц пришли посылки: книги, одежда, немного еды. А ещё — письмо от брата из Сибири. Он писал:
«Дорогой друг, не падай духом. Помни: ты не один. Мы все — одно тело. И если страдает один член, страдает всё тело. Но и радость одного — радость всех. Держись. Господь с тобой».
Эти слова согревали. Я перечитывал их снова и снова, делился с женой. Она улыбалась:
— Видишь? Бог не оставляет нас.
Со временем кочегарка стала для меня не просто работой — местом молитвы. В те часы, когда топка гудела, а уголь трещал, я разговаривал с Богом. Просил мудрости, терпения, силы. Иногда казалось, что Сам Господь стоит рядом, слушает, отвечает.
Однажды утром, выйдя из кочегарки, я увидел на снегу свежий след. Не человеческий, не звериный — будто кто‑то прошёл, оставив отпечаток света. Я остановился, посмотрел вверх. Небо было ясным, холодным. И вдруг — без слов, без звука — пришло знание:
«Ты на правильном пути. Я с тобой».
С тех пор я стал замечать: даже в самых тяжёлых днях есть знаки. Случайная встреча с добрым человеком. Неожиданная помощь. Письмо, пришедшее в нужный момент. Всё это — как нити, из которых Бог ткет полотно нашей жизни.
Годы шли. Дети выросли. Кто‑то уехал учиться, кто‑то остался рядом. Жена состарилась, но глаза её по‑прежнему светились верой. Мы часто сидели у печи, вспоминали прошлое. Она говорила:
— Если бы всё вернуть, я бы снова выбрала тебя. И этот путь.
А я думал:
«Вот она, настоящая жизнь. Не в богатстве, не в славе — а в верности. В том, чтобы, несмотря ни на что, идти за Тем, Кто первый позвал тебя».
Сейчас, оглядываясь назад, я вижу: каждый шаг — даже самый трудный — был нужен. Каждая боль, каждая потеря, каждая радость — всё сложилось в историю, которую я могу рассказать. Историю о том, как Бог ведёт человека через тьму к свету.
И если кто‑то, читая это, почувствует: «Это про меня», — пусть знает: ты не одинок. Путь бывает тяжёлым, но Тот, Кто начал его с тобой, доведет до конца.
Спустя годы, оглядываясь на пройденный путь, я вижу: каждое испытание стало камнем в фундаменте моей веры. Нелёгкие времена не сломили — они закалили. И теперь, когда волосы мои побелели, а силы уже не те, я знаю наверняка: Бог верен.
Помню, как однажды, в самый тёмный час, я спросил Его:
— Зачем всё это? Почему так тяжело?
И в тишине сердца прозвучало:
— Чтобы ты узнал: без Меня не можешь делать ничего.
Это было не наказание — это было воспитание. Как отец держит ребёнка за руку, пока тот учится ходить, так и Он держал меня. Даже когда я спотыкался, даже когда падал.
Что я понял за эти годы?
Вера — это не комфорт. Это не обещание лёгкой жизни, а обещание присутствия. Бог не всегда избавляет от бури, но Он всегда идёт сквозь бурю вместе с нами.
Истина стоит борьбы. Всё, что было отнято — работа, статус, покой — оказалось мелочью рядом с тем, что осталось: знание, что я принадлежу Ему.
Церковь — это не стены. Это люди, которые держат тебя за руку, когда ты падаешь. Те, кто молится, когда у тебя нет сил. Те, кто напоминает: «Бог не забыл тебя».
Молчание — не отсутствие Бога. Иногда Он ждёт, чтобы мы научились слышать Его не только в словах, но и в тишине.
Надежда — это выбор. Даже когда всё рушится, можно выбрать верить, что Бог строит что‑то новое.
Сегодня я смотрю на своих детей и внуков. Они знают Библию не понаслышке — они видели, как она оживает в нашей жизни. Они видели слёзы, но видели и радость. Они знают: вера — это не просто слова, это жизнь.
Иногда ко мне приходят молодые братья, спрашивают:
— Как не сдаться? Как устоять, когда всё против тебя?
Я отвечаю:
— Смотри не на обстоятельства, а на Того, Кто выше них. Вспоминай, что Он уже победил. И если Он с тобой — какая разница, кто против?
В конце пути, когда силы иссякнут окончательно, я хочу сказать то же, что сказал один из апостолов:
«Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил» (2 Тим. 4:7).
И если это будет правдой — значит, всё было не зря.
Если ты сейчас в борьбе — держись. Ты не один. Бог с тобой. И однажды ты оглянешься назад и скажешь:
— Он провёл меня.
