Брат Яковлев Михаил. Свидетельство о покаянии
Я вырос в неверующей семье. Бабушка была православной. Если бы ей сказали, что я из неверующей семьи, она бы возмутилась. Во времена советские она всё время в церковь ходила, яйца красила на Пасху. Но церковной жизни не было.
Много разных свидетельств слышал. Нередко люди приходят к Богу от плохой жизни. Действительно, в такие ситуации приводит, что всё уже… Без Бога уже никакого выхода нет, и тогда человек к Богу обращается. У меня так не было. Я даже одно время думал, может, это неправильно, может, надо, чтобы было что-то совсем сложное. Нет, у меня не было такого.
Я потом, когда назад глядя анализировал, нередко задумывался о том, что мне в мире было хорошо. Чисто по-мирски, нормально жил. В подростковом возрасте было такое время, когда уже за голову взялся. Вообще я таким положительным мальчиком всегда был. В третьем классе я бросил курить. Потому что только начал — сразу бросил. Понимал, что это ни к чему не годно и не нужно. И особого смысла в этом не увидел. И бросил.
Было время, и компания, и друзья. Я жил в Пролетарском районе. И народ у нас был такой… ну, пролетарии настоящие. И в общем-то судьба у всех была примерно одинаковая. Потихонечку подрастали, потом все начинали нюхать клей, точнее не клей, а лак, потому что рядом с нами была мебельная фабрика. И в общем все, кто жил в нашем микрорайоне — Крохолевка назывался микрорайон, — все подростки через это проходили. Все лазили на фабрику, постоянно забор выстраивали, там столько дырок закрытых было, их снова открывали, и колючая проволока в несколько рядов, и всё равно все туда лезли, сливали оттуда лак, и потом нюхали. Этот запах лака, от фабрики никуда не разносился, но в микрорайоне он везде был, его везде можно было унюхать. А меня это не коснулось.
И когда, где-то лет в 13–14 я понял, что ребят это уже всё, совсем всё, плохо в нашей компании становится. В общем-то я старался от этого удаляться. Помню, что тогда, в 14 лет, ещё в то время папа у меня умер, у него сердце больное было, оказывается, не знали, и он не знал этого. Всю жизнь каменщиком проработал, а тут ночью приступ и он умер. Тогда был переломный момент, я понял, что что-то надо с жизнью делать. Серьёзно что-то решать, тем более с друзьями всё как-то странно.
Я тогда "взялся за голову", стал учиться. До этого я тоже неплохо учился, но особых усилий не прикладывал. А тут решил учиться, и в общем-то было такое намерение — поменять полностью вообще всю среду общения. И получилось.
Мне было хорошо. Я так вижу, что я ставил цели, достигал их. Ничего такого особо сложного не было. Каких-то потрясений особых не было. За исключением, может быть, смерти папы. Это серьёзно коснулось меня тогда. Это была первая встреча, настоящая встреча со смертью. И кроме этого, он для меня был очень дорогой. И в 14 лет лишиться отца, тоже, понимаете, насколько это тяжело. И меня после этого ещё долгое время посещали мысли, что я тоже умру ночью, я усну и не проснусь.
Где-то в 14 лет я начал учиться, учиться начал нормально. И в 16 лет я попал в научное общество учащихся, в Перми у нас. Это серьёзная организация была. Она была от Пермского госуниверситета. Там я занимался в отделении численных методов и программирования. Сейчас всё уже просто, а тогда у нас были программируемые калькуляторы, компьютеры, которые занимали по несколько комнат. Но чтобы на него попасть, была вообще романтика и мечта любого мальчишки того времени. А мы как раз на таких компьютерах уже начинали работать. Это может быть трудно представить, но это космос. И это сама атмосфера, обстановка: настоящая наука, живая наука. Меня это настолько захватило, мне это было так интересно.
И оказалось, что наш научный руководитель, был ведущим инженером в конструкторском бюро при Пермском госуниверситете. Особое конструкторское бюро «Маяк». Там занимались военной техникой, и он меня в этот же первый год уже пригласил туда в КБ. Я с 16 лет стал работать в конструкторском бюро. На должности лаборанта, так это называлось. Ну, в общем-то мы занимались как раз математическими моделями. Работали над механикой ракетных установок «Град». На тот момент они уже давно были в серии, но задача была увеличить производительность. У них было 40 стволов, надо было сделать 50. Мы как раз считали механику. Работали с математическими моделями, которые рассчитывали станины, на которые всё ставится, чтобы она была не сильно тяжелая, чтобы машина могла возить её, и в то же время достаточно прочной. Сначала мы делали жто, сами не понимая что ято. А позже с нас взяли подписку о неразглашении, и мы работали, понимая прекрасно, что делаем. Мне было 16–17 лет тогда.
Когда занимался в этом научном обществе учащихся, я впервые встретился с Евангелием, Священным Писанием. Тоже встреча такая незабываемая была. Откуда, я не знаю, но у меня в сердце всегда было желание Библию прочитать. Я маме об этом говорил, мама меня не понимала: «Ну что ты, откуда взял это, как так, какая Библия, бабушка Библию никогда в жизни не читала, что такое, что ты придумал». А я сам не знаю, откуда у меня это желание появилось, не помню вообще, ну просто где-то помню, что с детства мне хотелось прочитать Библию. Я ожидал действительно какого-то откровения, тайны великой через эту Книгу.
И однажды мы с научным обществом учащихся ездили в Батуми, там конференция была, ехали через Москву, и в Москве один из ребят наших в православном храме купил Новый Завет. Синяя обложка, помню, тиснёная какая-то, с крестом. Я у него отобрал этот Новый Завет и, пока ехали от Москвы до Батуми — двое с половиной суток, — я в поезде прочитал его весь, прочитал и разочаровался полностью. Я ждал чего-то сногсшибательного, что мне сразу откроют глаза на всё. А читаю — и понять не могу. Три почти одинаковые книги, потом какие-то письма. Я же понимал прекрасно, что здесь… Особо не коснулось. В Откровении — я вообще заблудился, но потом я стал его толковать через год. А тогда, когда прочитал первый раз, это было для меня что-то вообще непонятное. И я разочаровался полностью.
И причём ещё текст был, который тогда мне запал где-то в сердце. В Евангелии от Матфея, в Нагорной проповеди, там такие слова, что «если праведность ваша не превзойдёт праведности книжников и фарисеев, то вы не войдёте в Царство Небесное». И я из этого стиха для себя такой вывод сделал: «Мишка, это не для тебя». Ну, как я, чью-то, какую-то праведность смогу превзойти, тем более книжников и фарисеев? Ну, я же понимал, что люди-то, в общем-то, близкие к Богу. Я же не обращал внимание, как Христос к ним относился, как отзывался о них, а просто видел, что они там на высоте были, и понял, что это не для меня. И где-то на полгода я это всё оставил. Новый Завет отдал этому парнишке.
Потом ещё была одна встреча. Мы были в Ставрополье, тоже на одной из конференций. И там в столовой обедали, и я увидели одного человека. Мужчина, тогда он нам казался пожилым, но наверное, моего возраста был. Перед тем как кушать, он встал, постоял вот так и сел. Интересно, что дядька делал? Это был 1989-й год. Да, я родился в 1973-м. Когда мы это увидели, интересно, ещё же вместе, а когда компания такая, все же: «Давай, давай спросим, давай подойдём». И мы к нему подошли и спрашиваем: «Дядя, вы что делали? Сейчас вставали». Он засмущался, но ничего, рассказал. Он говорит: «Я помолился перед едой». Как, что, зачем? Интересно же. Никогда такого не видели. Он сказал, что он верующий, он баптист. И вот так и так. Мы, когда поняли, что он баптист, немножко в сторонку отошли. Но любопытно было, что люди интересно молятся. Не так, как мы привыкли в храме видеть. Потому что в то время я уже с бабушкой и в православную церковь сходил. А позднее я ещё и крещение принял в православную церковь. Сознательно. Но окроплением. Поэтому не считается.
И после этой поездки я снова задумался о вере и стал слушать передачи по радио. В то время перестали глушить. До этого было невозможно ничего услышать. А тут уже свободное достаточно время было. И я понял, что мне надо каяться. Понял, что Христос — Спаситель. Истины были уже открыты мне. Что нужно просто покаяться перед Богом. А как и что сделать? Я не знал, как это всё дальше.
И однажды — это была весна 11 класса последнего, 1989 или 1990 год. Весна 90-го года. Один из ребят у нас в школе принёс Евангелие от Иоанна. И мне дают, награду, что ты этим интересуешься. А я же в то время толковал книгу Откровения на классном часу. Рассказывал, как всё будет. Всех вводил в ужас. Всё должно быть плохо. А время-то было как раз, такая уже свобода более-менее началась. И кто не жил в той эпохе, тот вообще не может представить себе, что это такое. Когда учебников старых уже нет, по истории особенно, история, обществознание, старые учебники уже выбросили, а новых ещё не выпустили. И мы учились по газетам, по журналам, и это просто было уже невыносимо. Вся эта история со всеми этими культами личности, Никитой Сергеевичем Хрущёвым со своей кукурузой и ботинком, это просто уже… Я в 11 классе сдавал, когда на историю пришёл, мне попадается билет. И вопрос: «Культ личности Сталина и его значение для истории России». Я сажусь с таким отсутствующим видом, начинаю рисовать. Нарисовал Сталина, Хрущёва, всех нарисовал, а историчка наша подходит: «Что ты делаешь?» Я говорю: «Рисую». Она говорит: «Что, готовишься?» Я ей билет показываю. Она посмотрела и говорит: «О-о-о». Она смотрит на… «Четвёрки хватит?» Я говорю: «Хватит». Она: «Иди, отпускаю тебя домой». В общем, четвёрку так и получил за экзамен по истории. А сразу уточняю, историю тогда переписывали на ходу, все друг с другом спорят в этих газетах, в журналах, один на другого, другой на третьего, в голов каша. Сначала было интересно, а потом стало невыносимо всё это.
И тут как раз эти классные часы, все мы флаг российский высовывали за окна и нам за это попадало. Тут классный час, кто-то Откровение разбирает, это надо просто пережить, чтобы понять, что такое анархия — мать порядка. Никто не знал, что нужно делать и какая идеология нас ждёт впереди. В школе не было никого из верующих. Как потом оказалось, учительница по истории, наша любимая историчка, когда ещё гонения были, ходила на Южный, где наши богослужения проходили, и там тоже следила, чтобы детей не водили на собрание. Это потом она мне сказала, когда я уже покаялся, и с ней потом беседовал, общался. Она говорит: «Там я была». Я говорю: «Туда приходила, нас туда ещё девчонок молодых гоняли, чтобы мы там порядок наводили, смотрели, чтобы детей не было на собрании». Хорошая была женщина, добрые воспоминания о ней.
Парнишка приносит Евангелие от Иоанна и мне даёт: «Посмотри, ты же интересуешься этим». Я взял, с видом знатока полистал. Говорю: «Ну, это я уже читал». А там сзади адрес богослужения на обложке. Я смотрю, адрес какой-то необычный: г. Пермь, микрорайон Южный, улица Ялуторовская, 47. Я знаю, что на Южном там вообще никаких православных храмов нет. Думаю, ну, кто-то не православный точно. Думаю, только бы не баптисты, потому что баптистами нас серьёзно пугали. У нас постоянно говорили, что они в Балатовском лесу собираются и детей в жертву приносят. С тех пор у меня Балатовский лес — это что-то мрачное. И мне казалось, что там ничего доброго, ничего хорошего нет. Осталось такое от тех сказок, которые сочиняли. Кстати, оказывается, баптисты там собирались, но детей в жертву не приносили. Там тоже был Дом молитвы, потом его отобрали и наших оттуда выгнали.
И в общем я решил сходить на богослужение по этому адресу. И в воскресенье… Там написано было: каждое воскресенье с 10 часов утра, я договорился с мамой. Если я после обеда не приду, то она пусть вызовет милицию, адрес я оставил. Кто знает, вдруг баптисты… И пошёл, немножко опоздал. На собрание пришёл, когда уже пели. А надо было ещё найти их, я не ожидал, что это будет частный сектор, в котором в одном из частных домов проходит богослужение. Действительно я с опаской туда зашёл, а ещё интересная надпись такая с нерусской буквой «И», ну буква И с палочкой - I. Дом Евангелия у нас назывался. Вообще в Перми церковь образовалась от миссионеров Санкт-Петербурга, от Проханова. Его миссионеры у нас тогда трудились. Хотя у нас была баптистская церковь на тот момент, но вывеска была «Дом Евангелiя». Мне было тогда уже 18 лет.
На собрании народу много. Такой пристрой к дому. И в этом пристрое много людей. Захожу сзади, тут местечко было мне, сразу: «Давай, давай». Встал как раз, пели, и я тоже вместе со всеми стою, а смотрю, скамеечки стоят, значит, тут ещё и садятся, а в православном-то храме такого вообще нет. Они ещё и сидят, когда у них богослужение, думаю, интересно, ну ладно. Сборник мне дают, пой, а я в жизни не пел никогда. Я говорю, ладно, я посмотрю, послушаю. Слова смотрю, а слова хорошие, красивые. Поют вроде бы похоже, как по радио пели. Ну, думал, ладно, посижу, посмотрю. Сел. Братья проповедовали. И из проповедей почти ничего не помню. Помню, что проповедовал Николай Абрамович Крекер, это ответственный за благовестие в Уральске тогда был. И вот он как раз в тот день был у нас. Он проповедовал. Веня Перевозчиков был в нашей церкви. Он последний проповедовал, в конце. Он обычно призывал к покаянию, как потом оказалось. Я понимаю, что мне надо каяться. Я вижу, как это надо делать. Нужно выйти вперёд и покаяться. Церковь помолится. Думаю, правильно, всё хорошо.
И у меня не было борьбы, что мне трудно оторваться от скамейки и так далее. Ничего такого не было, на уровне головы. Я понимаю, я соображаю, что я этих людей только увидел, я даже не знаю, кто это такие. Я даже не знаю, кто они такие. И неприлично, наверное, будет выйти вперёд, покаяться. Ну, я так и сижу, особо не мучаюсь даже. Думаю, ну потом, значит, следующий раз покаюсь, мне с ними по пути. А Веня, же такой человек, неугомонный. Кто его знает. И он говорит: «Ну, может быть, кто-то хочет, чтобы церковь о нём помолилась». О, я так соображаю и думаю, вот это, наверное, можно. Ну, первый раз пришёл, ничего страшного. Поднимаю руку, и там какая-то девушка рядом со мной тоже сидела, она тоже руку поднимает. И Веня говорит: «Ну давайте, давайте, идите сюда». И в общем мы вышли вперёд, он говорит: «Ну, склонитесь перед Богом, помолитесь, а потом и церковь за вас помолится». А я так думаю: «Ну ты даёшь. Ну это же вообще молитва белыми нитками шита. Ну как так?» Но молился я просто от сердца. Я понимал, что мне надо каяться. Веня просто помог. Я не сторонник таких методов. Но в тот момент для меня это было нужно. От Бога это было.
Я помолился понимая, что Бог меня услышал и простил грехи. Я понимал, что так написано в Библии, я каюсь, я прошу у Бога прощения. Чувств особых то и не было. Я не помню, чтобы сильно стало легче, но со временем это пришло. И на тот момент, у меня не было тяжести, которая бы меня настолько пригнула к земле, что мне вообще не продохнуть, чтобы было тяжело. В общем-то я неплохо жил, мне было хорошо. У меня впереди карьера: конструкторское бюро, Пермский госуниверситет, всё рядом, они рядом, и это был как раз выпускной класс, май месяц, у меня уже всё не просто в планах, а я уже готов был поступать в университет и идти дальше. С другой стороны, всё-таки внутри была какая-то тоска, чего-то действительно не хватало. Но остро я не переживал. Но понимал, что покаяние перед Богом принесёт мне в жизнь радость и счастье. Это я понимал прекрасно.
Кстати, то Евангелие от Иоанна с адресом, как оно попало этому однокласснику моему… Как раз в то время Евгений Никифорович Пушков со своим оркестром приехал в Пермь. И в Горьковском парке проводили благовестие. Там было множество народу, я потом фотографии видел с этого благовестия. Там просто расхватывали литературу, ящиками, коробками всё расходилось. И там как раз был один из моих этих ребят, одноклассников, он получил это Евангелие и принёс мне, я так узнал адрес, где богослужение проходит. Вот так Бог удивительно устраивает.
И когда я покаялся и теперь вроде бы и домой надо уже ехать. И в то же время думаю, ну теперь надо ж как-то здесь всё понять вообще, кто такие, что и я на разведку пошёл. А они что-то, никто не подходит ко мне, не разговаривают. Смотрю, один молодой сидит такого же примерно возраста, как я. Я к нему подхожу, думаю, надо всё теперь начинать, разговор. А он сидит угрюмый. Я подошёл к нему, говорю: «А у вас тут неплохо». А он на меня так смотрит, я ничего понять не могу. Че он так на меня? Это был Володя Тулинов. Кто знает? Он тогда как раз с Виктором, вместе, Тулиновым занимались с молодёжью у нас в церкви. И вот… А он потом рассказывает: подошёл к мне, говорит, этот усатый и говорит: «У вас тут неплохо». А я на него смотрю и думаю: «Не знаешь ты, как у нас тут неплохо». Как раз среди молодёжи какие-то проблемы были, и вот он с такими переживаниями сидит, а я тут со своими. Ну и хорошо, мы так с ним подружились.
Потом он пригласил в понедельник к себе домой. Приехал домой, маме сказал, что я покаялся. Она сказала, что слава Богу. Я ничего не понял. Мне даже обидно было, потому что я понимал, что серьёзное произошло в жизни, а она как-то так этому относилась спокойно.
И да, крещение в православной церкви я перед этим принял. А потом с молодёжью сблизился и началась жизнь в церкви. Я даже не помню, когда с Володей мы стали общаться. Да и для меня это уже было всё равно, я понял, что люди хорошие. А баптисты? Ну, баптисты, и ладно, воспринял спокойно. Только, когда мы с ним впервые встретились, он включил какую-то рок-оперу, там «Иисус Христос — суперзвезда», то ли что-то ещё. И это… Я не понял вообще, почему такая песня на такой сюжет. То есть вообще никак не согласен был. Он, видимо, решил, что бы… ну, как человек только из мира, надо ему что-то такое послушать. Ещё на кассетах жеваных все там.
А потом началась жизнь. Это был май месяц девяностого года. Крещение прошло, первое открытое крещение прошло, я ещё не принимал крещения. Я на нём присутствовал в реке Каме, на центральной набережной. У нас город большой вообще. И прям на центральной набережной народ собрался, журналист бегал в воде с фотоаппаратом, фотографировал. То есть это было тоже не передать. Милиция на берегу, несколько УАЗиков подъехало, кричали, что-то пытались сделать, бесполезно уже всё. Это уже последние издыхания старой власти были. И потом братьев ещё оштрафовать успели за то, что здесь открытое такое служение провели.
А летом был момент у меня тоже. У меня же очень много друзей было. В университете не только программисты, но и было много разного народа. И несколько человек между собой дружили, из биологов, один химик. Нас там несколько программистов было. Мы весной попытались сходить в аномальную зону. У нас там есть такое место, куда инопланетяне прилетают. И вот мы попытались туда добраться. У нас не получилось предыдущей весной. А в эту весну решили, что всё точно, мы туда отправимся. Но получилось не весной, а летом уже. Мы плот соорудили и по реке поплыли туда, сплавляться решили. И я там вместе с друзьями. И вот тогда была поездка, в которой я понял, что уже всё, что это уже совершенно другой мир. Хотя они неплохие были ребята. Но все их ориентиры для меня абсолютно чужды, я тогда понял. Вот эта поездка мне показала, где я теперь, что я теперь в церкви. Мне надо было как раз туда съездить, чтобы это понять.
А потом возвращаюсь, прихожу в Дом молитвы на собрание и меня Володя спрашивает: «Ну что ты там, ты где пропал?» Я говорю: «Да, мы тут с друзьями сходили, сплавились». Он говорит: «С какими друзьями?» Я говорю: «Володя, я уже всё понял, всё, хватит. Я говорю, уже всё понял». И так в общем влился в жизнь в церкви. А всё равно по инерции поступаю в университет, всё продолжается. Учёба, работа в КБ. И где-то во второй половине зимы я понял, что мне что-то надо делать. Потому что совесть меня осуждает. Я в общем-то работаю, но я работаю в такой сфере, которую точно Бог не одобрит. Я же оружие создаю. Я же работаю над оружием. Ладно там, кто-нибудь его чистит, моет, может быть. Это совсем другое. Но когда ты это делаешь, ты же понимаешь, что этими вещами будут убивать людей. И в общем это серьёзно для меня тогда было.
И момент выбора настал, мне пришлось уходить из КБ, автоматом пришлось уходить из университета. То есть это было всё вместе завязано. К тому же в университете, тогда проснулся старый закалки коммунист, Письманник фамилия у него, это до сих пор известнейшая личность у нас в Перми. Недавно мы там с одним историком обсуждали последние доклады Письманника. Уже сейчас под 90 лет, он всё ещё такой воинствующий атеист. И тогда он тоже до меня уже добрался, уже начал объяснять, что тебе здесь учиться не получится, если ты баптист. И я понял, что мне всё равно, если я уйду с КБ, придётся уходить с университета, потому что всё это было очень тесно завязано.
И я тогда к Виктору Тулинову подошёл, он служитель у нас был. И ещё был Василий Васильевич Перевозчиков, это папа Вени Перевозчикова. Это так, кто знает. И в общем к Виктору подошёл, Виктора спросил, думал, ну что посоветует. А он так тоже поступил, интересно. Он говорит: «Ну вот, я тебе один текст пожелаю». Я думаю, ну всё, сейчас скажет то, что надо. И текст такой: «Блажен человек, который не осуждает себя в том, что избирает». И вот, говорит, тебе… ну, советую вот так поступить, чтобы ты потом не осуждал себя за то, что выберешь. Так, а как мне теперь поступить-то всё-таки? Это же я смогу оценить только потом, когда уже что-то пройдёт. Ну и понял, что мне всё равно перед Богом самому этот вопрос решать.
И в общем-то пришлось тогда решать категорично: уходить и всё. Я не против высшего образования, я всем это говорю. Я только «за», если люди учатся. Но для меня тогда это был действительно вопрос личного выбора. Потому что для меня это не просто учёба была, а это был мой мир, в котором я жил, который меня захватывал до глубины души. Поэтому здесь пришлось уйти. И я ушёл с университета, там много было бесед разных. Давление было серьёзное. Даже старая учительница по математике, которая в школе у нас преподавала, её нашли, её послали ко мне. Она приходила, мы с ней вечер беседовали за чаем. Она потом сказала: «Ну, Мишка, умная голова дураку досталась». И ушла.
Потом мне пришлось, естественно, идти в армию. Весной 1991 года приходит повестка из военкомата. Причём я как раз в то время уехал на три дня в Краснокамск к друзьям тоже верующим, а потом приезжаю оттуда, а у меня дома лежит эта повестка, маме принесли в субботу. И я её взял: «Явиться в военкомат по вопросу о призыве». Ну, думаю, ладно, схожу. В понедельник прихожу в военкомат, мне там объясняют, что всё, я завтра иду служить в армию. Причём я прихожу в кабинет военкома. Он сидит, перед ним моё дело лежит. На деле записана старая команда, куда идти. Я знал, что меня в стройбат отправят, потому что в деле уже было написано, что я верующий, что я, типа, присягу не собираюсь принимать. И оно зачёркнуто красным и написаны такие большие буквы «ОРПК». Я в недоумении, что происходит. Он такой: «Ну что, Яковлев, ты знаешь, куда пойдёшь служить?» Я говорю: «Я знал, теперь не знаю». До этого, потому что встречи уже были с ним. Он говорит: «Ты пойдёшь служить в отдельную роту почётного караула». Это знаете, кто такие? Это теперь президентский полк называется. Тогда была отдельная рота почётного караула. Это вот у могилы неизвестного солдата солдатики стоят красивые. И я тогда был другой. И встречают делегации в аэропорту, выстраивают их. Просто солдатский балет. Это надо видеть. И вот я туда попадаю, в это ОРПК. Я говорю: «Да как? Я же верующий. Я присягу не собираюсь принимать. Там так нельзя». Он говорит: «Ничего. Был человек, тебя выбрали, пойдёшь служить. Завтра всё, завтра являйся сюда». Я домой по дороге думаю, да никуда я не пойду, пускай куда-нибудь потом в другое место отправят.
Но тут другая ещё проблема. Как раз незадолго до этого, это же май месяц был, прошло предварительное собрание, и я прошёл предстояние на крещение. И должен был в первых числах июня принимать крещение. У нас тогда по два крещения в год было: в июне и в августе. По 30 человек крестили. Да вообще много было очень крещаемых в то время. Это 90-е годы, это пробуждение. И я теперь не знаю, как мне быть с крещением. Звоню Василию Васильевичу, пресвитеру. Говорю: «Василий Васильевич, как быть? Как мне… в армию идти в таком состоянии. Я же хочу крещение принять». Он говорит: «Ну, ничего страшного, сегодня вечером как раз молодёжное молитвенное собрание. Вот, с молодёжью сходим и преподадим тебе крещение. Предстояние же прошло уже, всё, пойдём». И вечером молитвенное собрание, потом мы пошли человек до десяти максимум было, пошли на Мулянку, река недалеко как раз была от того места, где у нас молитвенное проходило в домике. Там мне преподали крещение. Не река, а ручей, говорили. Так и получилось. Одному. И на утро я ухожу в армию. То есть я принял крещение и на утро ушёл в армию. Служить попал в Московскую область. Сначала в Москву, Тушинский аэродром, там макет Красной площади, там наши казармы, вся учебка проходила месяц.
И когда они меня туда привезли, понятно, что сначала сильно не вдавались в подробности, а по пути я ещё спрашивал офицера, который вёз, старший лейтенант, я говорю: «Товарищ лейтенант, я верующий человек, как у вас там вообще, верующие-то есть в части?» Он говорит: «Что, нас кого только нет, все у нас есть, всё нормально, всё хорошо». Ну, ладно, еду. Приезжаю. Сколько у там человек? 300 было в учебке. И нас курс молодого бойца в течение месяца проходить заставили. Я такого никогда не испытывал. 6 часов строевой подготовки в день, 50 минут занятий, 10 минут перерыв. Строевая подготовка, жара, июнь месяц, просто ужасно. Потом эти всякие политзанятия, потом три часа физической подготовки. В общем, "язык на плечо". Когда бегали 12 километров, это казалось ужасным. Первое время бежишь и лишь бы добежать, круги перед глазами, но только бы добраться до места. А я вот заметил, что человек ко всему привыкает, дня 3–4 прошло, уже бежишь, самолётики рассматриваешь.
И тут начались занятия по политической подготовке, назывались уставы и так далее. И начинают учить присягу. У меня логичный вопрос возникает. А мне зачем эту присягу учить, если я её принимать не буду? И я этот вопрос задаю. Замкомвзвода как раз занятие вёл. Он говорит: «Так, подожди, как это ты не будешь принимать?» Я говорю: «Потому что баптист, я не буду принимать присягу». Он: «Слушай, я такие вопросы вообще не решаю. Давай». Командира взвода позвал, старший лейтенант, командир взвода. Тот вообще не понимает ничего, что происходит. «Всё, давай, пошли». К замполиту учебного пункта. Потом к начальнику учебного пункта, полковник Лукашин такой был. Они все в недоумении, не знают, что делать. В общем, старшего лейтенанта, который меня привёз, чуть не растерзали. Мне потом сказали, что «у нас баптист первый и последний». Вообще такого у них никогда не было. И с полковником Лукаш потом мы беседовали. Он говорит: «Ты точно решил, что не будешь принимать присягу?» Я говорю: «Да, я точно решил». «И ты точно не изменишь своего мнения?» «Нет». «Мне сейчас нужно этот механизм дальше запускать. Я сейчас должен сообщить выше сообщить и с тобой там другие люди будут разговаривать. Но, — говорит, — если я сейчас шум подниму из-за ничего, то это же как-то ненормально». «Нет, — я говорю, — точно не буду принимать присягу». Он говорит: «Ну, смотри, если ты всё-таки передумаешь, я тебя уважать перестану». Так сказал.
Я думал, ладно, уже даже ради него теперь надо ещё держаться. Он сообщил выше, приехал замполит Кремлёвского гарнизона, полковник Штоколов. На двух машинах приехал. Две «Волги», из одной вышел Штоколов. Хороший, большой дядечка. Мы с ним сели и где-то часа четыре беседовали. Я до сих пор с содроганием вспоминаю всё это.
Сначала он уговаривал, сначала он объяснял, что ты ничего не понимаешь, что тебя обманули, ты не знаешь, кто такие баптисты, я их навидался уже на своём веку. В общем, всякое-всякое. Это первые два часа, а последние два часа он орал просто. Он орал: «Ты не знаешь, что такое московский стройбат! Да я тебя там!» Ну, в общем, всяко-всяко-всяко. И просто кричал-кричал. В голове каша у меня после всего. После такой обработки. Но я решил - отказываюсь и всё. И он потом под конец: «Я через неделю приеду, и чтобы ты у меня согласился». Я ему говорю: «Я всё равно не буду принимать присягу». Он ещё под конец покричал и ушёл.
А я выхожу из этой курилки и иду. И Лукашин идёт и ко мне подходит, обнимает. «Ну что, — говорит, — он тебя уговорил?» Я говорю: «Нет, не уговорил». Он: «Ну, слава Богу, пойдём. Молодец». И повёл меня отпаивать. Зашли, чайная была у нас, он всех оттуда выгнал, мы сели, и он стал меня булочками угощать, чаем поить, потому что видел, в каком я состоянии. Успокаивал меня, мол, всё будет хорошо, не переживай, всё будет нормально. Потом он сказал, что хотел меня оставить у себя в штабе, но у него не получалось это дело. А на следующий день он меня перед строем поставил и говорит: «У нас в части есть люди, которые точно знают, что они здесь служить не будут. Вот среди них… есть люди, которые нарушали дисциплину. А товарищ Яковлев, верующий человек, он баптист, по всем религиозным вопросам прошу обращаться к нему». И так здорово было. Уечером есть в распорядке просмотр программы «Время». Все садились в столовой, впереди телевизор далеко-далеко, и все должны смотреть программу «Время», с новостями знакомятся. Мы сзади садились, сзади у нас были жаркие диспуты, разговоры живые. Вообще здорово и хорошо. Там столько чудес, сразу думал, что не буду всё рассказывать. Просто было отлично.
Но единственное, представьте, настолько выматывала строевая часть, что тут не описать никак. Мало того, что у тебя 50 минут занятия, 10 минут перерыва, и все это строем. В туалет — только по расписанию, только все вместе. Нигде никакой возможности уединиться: помолиться, почитать. Тогда по этому я сильно соскучился. Молился у своей постели, но всё равно понимаешь, что там на тебя смотрят, и всё это просто ради свидетельства. А личного общения с Господом я так долго ждал. Один раз на кухне мы душевую и смотрю — один! Первый раз за это время я один, душевую мою! Я там так хорошо помолился, так приятно было! Очень-очень приятно!
А потом, когда уже дело к присяге подошло, он так и не приехал. Но вызывали родственников всех, всем оплачивали дорогу, приехала моя мама и бабушка приехала. Мама у меня довольно спокойный человек, а бабушка у меня украинка, Червонная фамилия у неё. И она: «Ай, Миша, да что ты!» — в общем, всякое-всякое-всякое. А их ещё провезли по казармам, показали, как рота почётного караула живет, шоколад кушает, в один ярус коечки, то есть там красота. «Да что ты, нам тут показали, всё». И она там кричать. Мама её успокаивала. Потом подошёл замполит Кремлёвского гарнизона и говорит: «Ну, как там у вас всё?» Мама ему сказала, что: «Мы его заставлять не будем. То есть если он решил, пускай и не принимает присягу». И без скандалов этот вопрос оставили.
В день принятия присяги я подхожу к командиру взвода своему и говорю: «А как мне быть-то? Я же присягу не принимаю, мне зачем там стоять? Вы представляете, какая картина будет? Все принимают присягу, а я тут, во-первых, без оружия, и ещё и вообще ничего не говорю. Это же некрасиво». «Да, точно. Давай решим вопрос». Решили вопрос. Назначили мне место, где я буду стоять. Там могила Неизвестного солдата в Александровском саду, а наверху принимали присягу. А внизу небольшая площадка, и на ней стоял оркестр. Там мне назначили место в левом дальнем углу оркестра. Я там должен был стоять, потому что всё по уставу. У меня даже место для Евангелия было в кармане назначено, где должно лежать Евангелие. Всё чётко оговаривалось. Когда они с этим столкнулись, смешно достаточно было. Чтобы устав соблюдался, его же нужно постоянно утверждать и проверять. И вот очередная проверка, поставили и проверяются содержимое карманов. Берёшь кепку и начинаешь туда всё складывать, что у тебя в карманах. А на тебя смотрят, нет ли чего-то лишнего. И у меня Евангелие, я достаю, кладу Евангелие в фуражку. И опять же этот замкомвзвода, парнишка: «Что такое? И Евангелие? О как, нельзя!» И в общем пока эта суета, подходит командир взвода и такой: «Что у него там? Евангелие». И уже суматоха вокруг, подходит Лукаш, все выясняют, что с Евангелием делать. Он смеётся, улыбается. «Так, Яковлев, это Евангелие, это книга, которая тебе очень нужна». Я говорю: «Да, без неё жить не могу». Он говорит: «Хорошо, пускай она у сердца твоего и лежит». И назначил мне карман, в котором должно лежать Евангелие.
Принимаем присягу. Я стою в стороне. И рядом какие-то ещё ребята с двумя чемоданами. Я не понял, что это такое. Оказалось, писари со штаба. А там у них всякие документы лежат, которые надо было подписать. И один ко мне подходит, говорит: «Ты чего здесь стоишь?» Я говорю: «Я присягу не принимаю». Он: «Что, баптист?» Я говорю: «Да». «А ты откуда знаешь?» «У тебя Яковлев фамилия?» Я говорю: «Да». «На тебя в штабе уже приказ лежит. Пойдёшь служить в Подольск, в госпиталь. Туда тебя отправляют». Я говорю: «Ладно, всё, спасибо». Узнал, маме потом сообщил. Отправили не в Подольск, а в Чехов. Там тоже гарнизонный госпиталь. Я туда приехал, и там уже служба проходила.
Я когда туда пришёл, командир взвода у нас был бывший кэгэбист, старший прапорщик. И он у меня спрашивал: «Ну, Яковлев, у тебя какая гражданская специальность?» Я говорю: «Инженер-программист, без диплома». Он: «У нас программистов и так хватает, будешь поваром». А я кроме яичницы ничего жарить никогда не умел. Ну, пельмени сварить, макароны какие-нибудь. Говорю ему: «Да я не умею». Он говорит: «Научишься, ничего страшного. Всё, иди в столовую, там тебя Емельяныч ждет». А это был вольнонаёмный, дядечка такой маленький, кругленький. Повар настоящий, такой классический. Я пришёл: "А, солдатика мне дали, наконец-то". А он там уже истосковался просто. И вот он всё: «Давай, давай, будем работать». Я говорю: «Да я ничего не умею». В общем, начали готовить. А через неделю он проворовался, его выгнали. И остался я один. А начальник столовой в отпуске, он афганец, у него 45 суток отпуск. И я один, 200 человек больных, 7 диетных столов. И это всё надо как-то приготовить. Единственная родственная душа тогда для меня была — это начальник склада. Он хоть как-то к продуктам имел какое-то отношение. Я к нему, Лев Николаевич его звали. Я к нему говорю: «Лев Николаевич, что делать, как приготовить-то?» «Миша, главное запомни одно: людям готовят, а солдатам и свиньям варят. Так что всё просто, раскладка висит на стене, посмотрел, какие продукты надо положить, только почистить не забудь, свёклу, картошку. И всё, кладёшь, варишь, и всё хорошо, всё нормально». Я: «А диеты?» «Да какие там диеты? Всё нормально».
Ну, я один раз попробовал и понял, что всё, меня съедят вместо этого варева. Надо учиться как-то. Я забрался в кабинет к начальнику столовой вечером и нашёл там у него рецептуру ресторанских блюд разных. Толстая книга. Начал её штудировать, смотрю, что у меня там на следующий день, и смотрю, как приготовить. Понимаю, продуктов мне катастрофически не хватает для такой рецептуры, но всё-таки стараюсь делать. Понял наконец-то, как там обрабатывать, что нужно. И начал готовить. Лев Николаевич приходит в столовую. Он пробу снимали. Ну, как снимал пробу? Садится и ест просто, мы его кормим в этой поварской. Он позвал меня: «Мишка, я ж тебе сказал не умничать. А это же ударяет по складу. Такие эксперименты». Он говорит: «Завтра я тебе другую книжку принесу». Узнал, откуда я начал химичить. «Я тебе завтра другую книжку принесу». И такую тоненькую книжку принёс: «Рецептура блюд войскового питания». Мне подарил. Я стал по ней готовить. И я узнал, что такое бигус. Это вообще ужасно что-то. Как он готовится и так далее. Поварская служба была.
В конце концов, нас там было всего семеро солдат, которые служили. Двести человек лежит, и семь человек — это назывался взвод материально-технического обеспечения. Целый взвод из четырёх отделений. Из семи человек. И один я там повар был из всего этого состава, правда и поварят присылали, и они мне помогали.
И в общем, где-то через неделю я понял, что в общем-то здесь достаточно всё свободно, тихо, и можно было бы уже выбраться на собрание. Подошёл к командиру взвода, попросился, он меня не отпустил. Сказал, что ты куда попал, ты в армию попал, всё. Объяснил, что никуда я не пойду, но… Я думал, одно воскресенье я ещё пробыл там в части, а потом решил всё равно, всё равно пойду на служение. И в самоволку ушёл на следующий раз, поварятам оставил, и на воскресенье ушёл искать, искать, где баптисты собираются. В общем, там длинная история, в конце концов нашёл в **Любучанах**, а это 10 минут на электричке ещё ехать от Чехова, и там ещё на автобусе потом от станции, от Столбовой. В общем, всё так достаточно далеко. Там познакомился, всё это родное. Там есть люди, с которыми я вообще подружился тогда, семья **Надейкиных**, если кто знает. И вот с ними всё это родное. Надейкины, которых вы, наверное, знаете сейчас, Игорь, Андрей или кто-то ещё. Они тогда были, им там 10 лет было, 12 и так далее. И ходил я на каждое воскресенье на собрание. Ни разу мне не давали увольнительные. Один раз посадили на гауптвахту. До этого не получалось. Начальник столовой за меня заступался, не отпускал. И вот когда командир взвода хотел меня посадить несколько раз… Приходит к нему и: «Что, якобы, надо сажать. Что такое? В самоволке ходит». Он говорит: «Что, моего повара посадишь? Да это повар! Он целый воскресный день тут, поварята и справляются, всё хорошо. Он… что, я за него буду готовить? Нет, он остаётся». И так он меня до конца службы не отдавал. А потом, когда я ушёл со столовой, командир взвода меня посадил на 7 суток. На гауптвахту. За очередное собрание. Ну, это уже… Там было хорошо. Ну и всё. Давайте уже подходить к концу.
Армия прошла, я вернулся домой. И что? А там всё просто было, в общем-то. Всё просто было. Я понимал, что нужно понять волю Божью, но как её понять, я не понимал. И нас особо-то и не учили тогда. Я даже не понимал, что надо к служителю подойти вообще, со служителем об этом поговорить. Просто стал думать, решать. Тогда тоже первый опыт решения таких серьёзных вопросов.
И в общем у меня несколько принципов был, один из них тот, что сестра должна быть из моей церкви. У нас достаточно много сестёр, если я кого-то привезу со стороны, это будет некрасиво, нехорошо по отношению к ним. Думаю, нет, всё, вот надо из своей. И вот одна из сестёр с нашей церкви, я так присмотрелся, помолился, каких-то противлений со стороны Бога не увидел и думаю: ну всё, буду предлагать. И в то же время переживаю, ну а вдруг не то. И тогда так помолился. Это была первая практика такой молитвы в моей жизни, потом я часто этим пользовался. Помолиться так, искренне перед Богом помолиться, что: «Господи, если всё-таки это не по Твоей воле, то Ты поставь такие препятствия, чтобы я точно перешагнуть через это не смог».
И на воскресенье как раз, думаю, ну всё, буду делать предложение. А молодёжь разъезжалась в это воскресенье по церквям области. И тут она остаётся, я остаюсь. Я думаю, ну всё, это точно. Это точно знак от Бога, Твоя. И воскресенье, ну и как бы после собрания, думаю, я к ней подойду. Собрание заканчивается, и в конце собрания её объявили. Не со мной. И она вроде бы, да, вроде можно тут вообще разочароваться, все руки опустить. У меня наоборот такое было, думаю, надо же, работает. Ну правда, я же помолился, чтобы такое препятствие было, чтобы точно вот я перешагнуть не смог. Ну куда тут ещё, что тут ещё делать? Всё, её объявили, я даже не ожидал. Всё, я возликовал просто, возрадовался.
Потом ещё где-то около полугода было искание. И после этого как-то Бог положил на сердце одну сестру из Давлеканово. И я раньше и внимания на неё не обращал, а тут просто в голове засело и всё. Я пытался прогнать. Почему? Потому что у меня же принцип был, из своей церкви надо, а тут из другой церкви. Мы туда ездили на детские семинары, и увидел её поближе на музыкальных курсах. Она преподавала сольфеджио. Присмотрелся, и после этих курсов решил. Сделал предложение, письменно, и... получил отказ. Но какой-то неконкретный отказ. Я же привык к тому, чтобы всё было чётко, конкретно. А тут непонятно. И решил, что всё равно. Надо как-то выяснить этот вопрос.
Подошёл к Виктору и когда начали с ним этот вопрос обсуждать, он говорит: «Миша, надо быть готовым к отказам». Я говорю: «Видите, ну я-то в общем-то не против. Я не собираюсь давить, не собираюсь настаивать. Но мне надо ясный ответ. Был бы ясный ответ, всё, я бы уже считал, что свободен от этого предложения, которое сделал». Он говорит: «Ну, давай помолимся». И месяц прошёл, мы с ним молились об этом. Я потом написал снова письмо, второе письмо. И на второе письмо она уже согласием ответила.
А у неё при этом тоже были свои переживания. Она потом рассказывала: «Я ничего понять не могу. До этого ей делали предложение тоже, два или три раза. И родители конкретно говорили: нет и всё, точно никак. А тут молчат. Говорят: ну, Нелли, ты уже взрослая девочка, уже надо решать самой». Она только-только с курсов регентских из Курска приехала и вся на крыльях, а тут ей раз — предложение, она просто отказала и всё сразу. А потом как будто что-то потеряла, как будто что-то оторвали от нее такое важное, чувствоаала себя вообще не в своей тарелке, неуютно. И потом молилась, и решила: если ещё раз напишет, если ещё раз предложит - соглашусь. И тут я как раз пишу второе письмо, и получаю согласие. Так мы женились. И рад, и благодарен Богу.
И вот этот текст, который Виктор тогда мне пожелал, что «блажен человек, который не осуждает себя в том, что избирает», он через всю жизнь дальше прошёл. Я столько раз обращал свой взгляд назад, смотрел, смотрел, но правда не осуждаю, точно не осуждаю, что так всё пошло. Слава Богу. Мне кажется, тоже всё было просто.
В 96-м году мы поженились, 97-м первый ребёнок родился у нас, а в 98-м у нас было очищение в церкви, и вот после очищения меня рукоположили. И вообще у нас всё наше поколение, наверное, не знаю, большинство братьев моего возраста рукоположили. В 1998 год, это сколько? Я 1973 года рождения, в 25 лет рукоположен был.
Мама покаялась через полгода после того, как я в армию ушёл. Она до этого не хотела приходить в церковь, а потом хотела мне передать в армию вещи. И друзья ехали через нас. Она пришла в церковь, принесла вещи, и уже не ушла никуда. Потом покаялась, а я ещё умудрился из армии в отпуск приехать на её крещение. Да, и для неё, и для меня было очень радоваться. Она в церкви. У меня есть старший брат, он не в церкви, пока без Бога живёт, мучается. Шестеро детей. Старшему 22, младшей девочке 6 годиков. Всё.
