Два дня у штундистов (отрывок). Алексей Южный, 1880 год.
Краткое содержание
1. Приезд в лоцманское село Лоцманскую Камянку
Автор (Алексей) прибывает в село, жители которого занимаются исключительно лоцманской проводкой плотов через днепровские пороги.
Описывается суровый быт и каменистая местность, отсутствие типичного для Малороссии сельского хозяйства.
2. Знакомство с жизнью села Любомировка и его школой
Автор обнаруживает, что в селе нет кабака, что вызывает его удивление.
Посещает местную школу, которая поражает его своим богатым оснащением: обилием учебников, наглядных пособий, библиотекой с разнообразной литературой.
3. Беседа с дочерью хозяина (Домахой) о штундизме
Домаха раскрывает автору, что половина села принадлежит к секте штундистов.
Излагает основные принципы их вероучения: отрицание икон и церковной иерархии, собрания для молитвы по домам, приоритет Евангелия и личной нравственности.
Описывает обряды штундистов: устройство общины со «старшим братом», совершение браков и крещений («вводное»), причащение («преломление хлеба»), отношение к праздникам.
4. Репрессии против штундистов
Домаха рассказывает о гонениях со стороны властей, обысках, арестах и ссылках.
Выражает обиду на то, что штундистов ошибочно обвиняют в социализме.
5. Присутствие на штундистском молитвенном собрании (радении)
Автор подробно описывает обстановку и ход собрания в доме хозяев.
Отмечает чинность, благочестие и назидательность проповеди, сравнивая это с другими сектами.
6. Социальные последствия штундизма в селе
На следующий день автор наблюдает, как сельский сход справедливо разрешает тяжбу между штундистом и «церковником».
Получает от местных жителей (включая оппонента) положительные отзывы о штундистах: отмечаются их трезвость, трудолюбие, взаимопомощь и влияние на закрытие кабаков.
Алексей Южный, начав с этнографических наблюдений, представляет штундизм не как маргинальную секту, а как сильное религиозно-нравственное движение, приводящее к заметному улучшению быта и общественных нравов в крестьянской среде, несмотря на преследования властей.
ЗАМЕТКИ ПУТЕШЕСТВЕННИКА
... С рассветом ясного июньского утра 1880 года я выехал из Екатеринослава и к полудню был уже в Лоцманской Камянке. Это большое село, населенное исключительно одними лоцманами, которые поочередно переправляют плоты через пороги. На пологом берегу Днепра расположены в два ряда избы, обнесенные небольшим тыном или оградою. Видевшего раньше малорусские деревни с первого взгляда поразит отсутствие какой бы то ни было растительности в Лоцманской Камянке. Здесь не встретишь веселенького вишневого садика, обыкновенно окружающего хату хохла в полтавской и черниговской губерниях. Бедность природы зависит здесь от каменистой почвы, на которой с трудом прививаются какие бы то ни было растения, за исключением нескольких сортов бурьяна, т.е. сорных трав. Большие, светлые и хорошо сделанные избы стоят особняком; во дворе вы не встретите ни больших одоньев хлеба, ни обширных клунь, ни десятков маленьких сарайчиков и клётушек, предназначаемых для разных домашних животных; короче говоря, у жителей Лоцманской Камянки нет почти никакого домашнего хозяйства. Они не пашут хлеба и потому редко у кого есть домашний скот и лошади. Самые зажиточные и даже богатые имеют одну корову и лошадь для домашнего обихода. Все лето и осень заняты у мужчин лоцманской работой, доставляющей им довольно солидный заработок.
По совету везшего меня ямщика, я остановился у местного патриарха лоцманов — Омельченко. Это был высокий, худой и жилистый старик с большою белою бородой, на суровом и умном его лице была написана прямота и честность. К великому моему удовольствию он был дома, и на мой вопрос, скоро ли будут переправляться плоты через пороги, ответил, что если будет хорошая погода, то начнут с понедельника. Сначала мне было немного досадно, что придется так долго ожидать — это была суббота — но потом я утешился, когда Омельченко, точно угадав мои мысли, добавил, что в окрестностях есть много кое-чего интересного; я мог посвятить воскресенье обозрению окрестностей....
... Изъездив более трехсот верст на почтовых и обывательских и посетив множество местечек и сел, я въезжал поздно вечером в село Любомирку. В 1874 году мне пришлось присутствовать в качестве присяжного заседателя во время заседания одесского окружного суда, в котором слушалось дело о распространении штундизма крестьянами села Любомирки: Иваном Рябошапкою и Герасимом Балабаном. Кроме их, на скамье подсудимых сидело еще несколько мужчин и женщин, но все они не произвели на меня никакого впечатления, между тем, как пресвитер Рябошапка и диакон Балабан показались не только мне, но и судебному персоналу и массе публики, наполнявшей залу суда, людьми, выдающимися из ряда обыкновенных. Людей, так твердо убежденных в своей правоте, так искренно и беззаветно верующих в созданный их воображением идеал и с таким самоотвержением защищающих его, очень редко встретите в настоящее время. Рябошапка и Балабан не блистали на суде особенным красноречием и даже весьма часто грешили в своих показаниях против логики, но, несмотря на всё это, слова их производили глубокое впечатление на окружающих, так убедительно они звучали. Это были своего рода апостолы! Благо, что Рябошапка и Балабан говорили перед лицом одесской публики, которая не склонна к увлечению религиозным мистицизмом, а разбирайся это дело в петербургском окружном суде и говори Рябошапка и Балабан перед публикой, увлекавшейся Редстоком, Пашковым и пр. в Петербурге развился бы, пожалуй, «великосветский штундизм». До тех пор я мало слышал о штундистах, на суде выяснилось также немного: подсудимые хотя и говорили с большим увлечением и убедительностью, но в мистическом, отвлеченном тоне, и совсем отказывались объяснить обрядовую сторону своей секты; полицейские же протоколы были составлены так, что из них или ничего нельзя было понять, или они прямо грешили против истины. Поэтому я, заинтересовавшись этой крайне любопытной сектой, старался найти ответ на некоторые вопросы в статьях о штундизме, появлявшихся в разных периодических изданиях, но и в них не находил ничего обстоятельного. Я уверен, что авторы большинства этих статей могли бы сказать более, но так как лучшие статьи, написанные людьми, изучавшими штундизм на месте, появлялись в тех провинциальных изданиях, за которыми в особенности строго следили, то поэтому многое умолчано, о многом сказано вскользь, обиняками. Всё это заставило меня, во время поездки, уклониться от составленного заранее маршрута в сторону, чтобы самому поглядеть на жизнь этих «новых» людей — «часистов» (как известно, слово штундист происходит от немецкого Stunde — час. Отсюда и часисты), как называет их простонародье. Сознаюсь, что время для этого было выбрано мною весьма неудачно, но, во всяком случае, мне пришлось кое-что видеть и слышать, и своими наблюдениями я хочу поделиться с читателями.
Село Любомирка расположено в прекрасной и чрезвычайно живописной местности, на берегу небольшой, но быстрой реки Лыски. Село довольно большое и всё потонуло в яркой роскошной зелени больших деревьев и кустарников. Среди села на высоком погосте стоит небольшая чистенькая церковь, окруженная большим цвинтарем (Цвинтарем в Малороссии называется огороженное место подле церкви. Его всегда усаживают цветами и кустарниками.)
Улицы довольно широкие и ровные, без убийственных выбоин и ухабов. Все дворы обсажены ветлами и другими деревьями, служащими прекрасной защитой от пожаров, этих повсеместных и страшных бичей русских деревень. С первого взгляда я был озадачен одним обстоятельством, сразу бросившимся мне в глаза. В первой половине села хаты были поплоше и все лицевой стороной выходили на улицу, во второй же, где жили люди, по-видимому, зажиточные, хаты ютились внутри дворов, обнесенных высокими плетнями. Впоследствии я узнал причину такого деления. Там жили церковные прихожане, исполнявшие всякие требы и не имевшие причин бояться, что кто-нибудь вечером заглянет в освещенное окно или подслушает интимный разговор; а здесь поселились исключительно одни штундисты, старающиеся скрыть от глаз урядника свои ночные собрания.
Миновав церковь и длинное здание с большими окнами и двумя подъездами, над одним из которых красовалась надпись: «Любомирская сельская школа», над другим: «Сельская расправа», мы остановились у большого двора. Ямщик соскочил с телеги и постучал в новые дощатые ворота. Во дворе послышался лай собаки и через несколько секунд раздался голос:
— Что нужно?
— Отворите, проезжий хочет остановиться переночевать, — отвечал ямщик.
За дверью послышался гром замка; маленькая калитка, вделанная в воротах, приотворилась, насколько позволяла наложенная на нее цепь, и изнутри выглянуло мужское лицо со щетинистыми усами и бородой и серыми сердитыми глазами. Поглядев на меня несколько секунд, лицо скрылось, и немедленно отворились ворота. Тройка взмыленных лошадей, побрякивая колокольцами и бубенчиками, въехала во двор. Большая собака, привязанная у деревянного амбара с большими весами, заливалась яростным лаем и силилась сорваться с цепи. Я сошел с повозки и оглянулся кругом. Двор был довольно большой, но весь загроможденный массою амбарчиков и сараев, красноречиво, впрочем, указывавших на зажиточность хозяев. Везде заметна была безукоризненная чистота и порядок. У большой немецкой телеги за мешком овса стояла сытая лошадь. Высокий и широкоплечий хозяин тщательно запер ворота, наложил большую цепь на калитку и, прикрикнув на собаку, повел меня на чистую половину хаты. Через большие сени с земляным полом, уставленные разной посудой и хозяйственными принадлежностями, мы вошли в просторную комнату с хорошей деревянной мебелью и чистым дощатым полом. Здесь всё было очень просто, но чисто. Я закурил папиросу и разговорился с хозяином. Это был отставной солдат. Звали его Егором Кушниром. Он был довольно словоохотлив и, без всякой скрытности, рассказал мне, что нажил в военной службе большие деньги (он был каптенармусом в одном из кавалерийских полков), выйдя в отставку и получив в наследство от отца усадьбу и землю, он наконец открыл постоялый двор и заработывал очень хорошо. Поболтав с Кушниром почти с час, я попросил, чтобы подали самовар, и он ушел. Оставшись один, я вынул необходимые вещи и зажег свечу, так как уже было довольно темно. Тут только я заметил одну особенность, которая не оставила более никакого сомнения в том, что я был в доме штундиста. В комнате не было иконы. На передней стене, кроме небольшого зеркальца, висела еще какая-то фотография. Я подошел со свечей и, к величайшему моему удивлению, увидел портрет одного из наших известнейших современных писателей, из коллекции изданной известным петербургским фотографом. Каким образом мог попасть сюда этот портрет? думалось мне, как в это время в комнату вошла пожилая женщина, довольно чисто одетая в темное ситцевое платье с черным передником. Молча поклонившись мне, она поставила на стол медный поднос с чайной посудой и хотела выйти, но я остановил ее вопросом.
— Скажите, пожалуйста, где вы добыли этот портрет?
— Это, барин, нашему сыну учительница подарила, за то, что он хорошо учился прошлой зимой. Она после экзаменов многим парнишкам роздала портреты, да куда они нам: если бы еще генерала какого-нибудь, а то кто его знает, что это за барин и отличиев нету. Похож на нашего старосту. Тут как-то весной проезжал один барин, хотел купить его, давал два рубля, да вишь нас не было дома со стариком, ездили на ярмарку в Е., а дочка не продала, — добавила она, вздохнув с сожалением.
Смешно и досадно сделалось мне от этих слов. Сколько пройдет еще годов, прежде, чем наш народ будет ценить этих «господ без отличиев» и интересоваться хоть столько же, сколько заправскими генералами? Еще досаднее становилось за учительницу, которая дарит мальчугану дорогую фотографию, а между тем, оставляет на целое лето без книжки.
Желая, однако, поближе узнать странную учительницу, я спросил старуху:
— Где же эта учительница теперь? Она здесь живет?
— Нет, — отвечала старуха, — ее здесь летом не бывает, она живет в Е., там ее брат богатый помещик, предводитель дворянства и земец. Она опять приедет осенью, когда мы работы в поле покончим.
— А можно будет мне посмотреть школу? — спросил я.
— Отчего же нельзя, можно. При расправе есть сторож, у которого ключи от школы, он вам и покажет ее, если угодно.
На другой день, рано утром, я отправился побродить по селу. Везде закипала деятельная жизнь крестьянина-земледельца. Женщины гнали со дворов к погосту рогатый скот, где уже давно стоял пастух в лаптях и широкой войлочной шляпе, нетерпеливо трубя в маленький медный рожок. Далее собиралась «отара» (овцы). Скота и овец было очень много. По улицам тянулись вереницы мужчин с косами за плечами и кувшинами подле пояса. Это спешили на луга и в леса косари. Стояло вёдро, и потому спешили с уборкой сена, так как недалеко уже был день Петра и Павла, после которого начинается жатва. Мальчики-подростки, верхами, с гиком неслись на поджарых лошаденках за село к болоту и в лес. Везде дымились трубы: женщины спешили сварить обед, чтобы поскорее идти выбирать посконь, полоть огороды и сапать табачные плантации, которых много в селе и окрестностях. Одним словом, каждый был занят, и никого нельзя было увидеть праздным.
Почти на самом краю берега я заметил небольшую хорошенькую усадьбу, похожую на помещичью. Оказалось, что здесь жил «батюшка». У меня явилась-было мысль отправиться к нему и расспросить о штундистах, но потом я вспомнил один случай, когда точно также я было обратился к сельскому священнику за разъяснением одного вопроса и не только не получил ответа, но даже был введен в заблуждение и вследствие этого оставил свое желание без исполнения. Он мог принять меня за чиновника, старающегося разузнать кое-что по приказанию начальства, и тогда он через дьячка восстановил бы против меня и крестьян, а в таком случае, от них не добьешься уже ни слова правды. Я стал даже остерегаться, чтобы как-нибудь случайно не встретиться с пастырем разбежавшихся овец, но впоследствии оказалось, что мои опасения были напрасны, так как он в это время был в Е-де.
Повернув назад, я прошел несколько раз через всё село, рассчитывая встретить где-нибудь классическую вывеску: распивочно и на вынос. Несмотря на раннюю пору, я мог встретить какого-нибудь туземца, чтобы узнать, что мне было нужно. Пробродив почти с час, я к величайшему моему удивлению нигде не находил кабака. Однако, мне не верилось, чтобы его совсем не было в таком большом селе, и я спросил выходившую из одного двора женщину:
— Скажи, пожалуйста, где у вас кабак?
Та поглядела на меня с чрезвычайным изумлением и резко ответила:
— У нас нету кабака уже три года; нечего было приезжать сюда пьянствовать.
Ответ очень сконфузил меня. Повернув направо и пройдя через большой сочный луг, я вошел в село с другой стороны и направился к школе.
Старик отставной унтер, в старом заплатанном мундире, но с яркой галунной нашивкой на рукаве за сверхсрочную службу, подметал площадку перед зданием.
— Здравствуй, старик! Бог на помочь!
— Здравия желаю, ваше благородие! Покорнейше благодарю! — отвечал он, прикладывая руку к козырьку подобия военной фуражки; его видимо смутила моя форменная фуражка с кокардой.
— Ты сторожем здесь служишь? — спросил я.
— Так точно, ваше б-дие, — отрапортовал он.
— А нельзя ли мне посмотреть школу?
— Можно; сейчас изволите посмотреть?
— Да, пожалуй, если только тебе досуг проводить меня.
Солдат побежал в свою коморку за ключами.
Мы вошли в небольшой коридорчик, разделяющий помещение школы на две неравные части; левая, меньшая — занята двумя комнатами, из которых одна служит карцером для шалунов, а другая складом запасных скамей, шкафов и других принадлежностей. Правая состоит из одной большой комнаты с четырьмя большими окнами на юг. Это и была школа. Среди класса в четыре ряда стояли удобные скамьи с врезанными в дерево чернильницами. Перед скамьями, на небольшом возвышении, стоял круглый столик, вроде кафедры, а за ним мягкое кресло. Они были покрыты холщевым чахлом, и я полюбопытствовал немного приподнять его. Столик и кресло оказались сделанными из красного дерева с роскошной резьбой и медными инкрустациями. Далее у передней стены стояли три коричневых шкафа, сверху до низу набитые книгами. Над первым красовалась таблица с надписью: «учебники». Здесь были собраны, судя по заглавиям на корешках, почти все известные в России учебники, начиная от Шишкова и кончая бар. Корфом, Водовозовым, Евтушевским, Пятковским, Сахаровой, Цебриковой и пр. и пр. Такой полной коллекции учебников и в таком числе экземпляров мне еще не приходилось видеть ни в одной школе, а видел я их не одну сотню. Другой шкаф с надписью: «наглядное обучение и игры», был наполнен коробками разного формата и фигурами; наконец, третий с надписью, гласившею, что здесь помещается библиотека, содержал в себе весьма разнообразный выбор книг не только для первоначального чтения, но и для более зрелого возраста. Кроме книг духовно-нравственного содержания, сборников исторических рассказов, я заметил «Русскую историю в жизнеописаниях» Костомарова, «Жизнь животных и птиц по Брему», несколько популярных путешествий и даже два сочинения Ж. Верна. Нечего было и думать, чтобы эти книги составляли подарок земства; они были приобретены на общественные деньги или кем-нибудь подарены; желая разъяснить этот вопрос, я спросил старика:
— Не знаешь ли, кто купил эти книги для школы?
— Общество отпускает каждый год сто рублей на книжки, да потом еще г. С—ий, председатель училищного совета, много пожертвовали в школу, после того как их сестрицу назначили учительницей сюда. Всё, что здесь есть: мебель, шкафы, ландкарты, всё это куплено ими, — отвечал сторож.
Слева на стене висели шесть превосходных карт издания Ильина, напротив — таблицы человеческих племен, а сзади скамей — атлас естественной истории и маленький глобус. Вообще школа внешностью походила на один из низших классов гимназии, что меня весьма приятно поразило, после того, что приходилось мне раньше видеть.
Выйдя из школы, я направился на квартиру, где не рассчитывал уже застать кого-нибудь дома, но вышло не так. Стариков хозяев, сыновей и невестки действительно не было, но в небольшом садике сидела молодая девушка, дочь хозяев, за каким-то шитьем. Это был тип настоящей малорусской красавицы: матовой белизны лицо играло ярким румянцем и оживлялось черными, лучистыми и чрезвычайно умными глазами; большая, густая коса, переплетенная яркой пунцовой лентой, спускалась до земли. Она была одета в чисто малорусский костюм: новая плахта, вытканная из яркого гаруса, спереди тонкая голубая запаска, маленькие «черевички» стройно облегали ножку, тонкая рубаха, вышитая разноцветными шелками и облегавшая широкими складками роскошный бюст и стан, и надетая в распашку ластиковая «корестка», всё это удивительно шло к этой сельской красавице. На шее висел целый пучок монист и бус, а в волосах были небрежно брошены несколько цветков барвинка. Это был, вероятно, баловень семьи.
Войдя во двор, я хотел пройти в комнату, как вдруг из садика раздался голос:
— Чай будете пить?
— С удовольствием! — отвечал я, так как вышедши из дому с утра, действительно проголодался.
Через несколько минут на маленьком столике, стоявшем перед дерновой скамьей, явился весело пыхтевший самовар, белый хлеб, масло и густые сливки. Я с аппетитом принялся за чай и посоветовал Домахе последовать моему примеру.
— Это не грех? — спросила она меня с наивностью.
— Какой же грех? — удивился я вопросу.
— А говорят же, что чай, кофе и табак созданы дьяволом для погибели человека, — отвечала Домаха.
Я старался разуверить ее в этом, и она, наконец, согласилась разделить со мной завтрак.
— Наши чаю не пьют, — как бы извинялась она, — отец держит самовар для проезжих.
Вскоре мы подружились с Домахой: она принялась расспрашивать меня про Петербург, Москву и другие города и притом удивляла меня своими познаниями, так что я даже спросил:
— Неужели вы всё это знаете из рассказов проезжих?
— Нет, я читала в книгах, которые мне дает наша учительница С—ая.
— А ваша учительница хорошая? — полюбопытствовал я.
— Очень хорошая, добрая такая и страсть какая умная: что ни спроси, всё знает, — восторженно ответила девушка.
Разговаривая таким образом, я наконец свел разговор к интересовавшему меня предмету, главной цели моей поездки в Любомирку — к штундизму. Девушка сначала отнекивалась и отвечала уклончиво, потом проговорилась:
— Действительно, вся наша семья и половина любомирцев — штундисты. Только уж не чиновник ли вы? — вдруг спросила она меня.
Я поспешил уверить ее, что расспрашиваю из одного любопытства и объяснил, между прочим, настоящую цель своей поездки (изучение и исследование кустарной промышленности на юге России), чему она очевидно поверила, так как начала относиться ко мне с большим доверием.
— Видите ли, я не сумею объяснить вам, — начала она, — почему отец мой и вообще все штундисты отпали от церкви и перешли в штундизм. Учение это занесено к нам из Николаева несколькими отставными солдатами. К ним сначала пристали только несколько человек, а затем, мало-помалу, начала приставать и вся деревня, и скоро в Любомирке не останется ни одного церковника (Церковниками штундисты называют ходящих в церковь); наши прежние враги видят, что с распространением штундизма мы сделались богаче, мужчины наши не пьют водки, поддерживают друг друга при всякой беде, и потому от перехода на нашу сторону видят только одну пользу для себя, тем более, что наша вера ничем не хуже вашей, а даже, пожалуй, еще лучше. Вы вот признаете евангелие самой святой книгой, постоянно читаете ее, слушаете в церкви, а разве многие из церковников поступают так, как в нем написано? Мы также считаем евангелие самой святой книгой, читаем его постоянно, и чего кто не понимает, то толкуется всеми друг другу, но при этом мы стараемся еще и поступать так, как завещано Христом. Нас гонят за то, что мы не признаем икон, но мы это делаем в силу второй заповеди. Через иконы штундисты и в церковь не ходят, а не будь в церквах икон, мы посещали бы церковь. Но у нас есть своя церковь, более сходная с евангельскою. Помните, в евангелии сказано: «где соберутся два или три во Имя Мое, то и Я посреди их». Вот истинная церковь. Поэтому мы и собираемся для молитвословия и бесед в своих домах поочередно. Каждую пятницу все штундисты приходят к кому-нибудь в дом молиться. Сегодня очередь быть собранию у нас, — добавила она.
— А можно будет мне быть при вашем богослужении? — спросил я.
— Конечно, можно, мы не запрещаем никому молиться с нами и даже рады всякому новому посетителю.
Я очень обрадовался этому и продолжал расспрашивать Домаху о разных сторонах их учения.
— Так как вы будете присутствовать сегодня, если захотите, при нашем радении, то я и не стану рассказывать вам, как оно совершается — сами увидите, а расскажу лучше то, чего вам не придется видеть.
Передам здесь, что я слышал от нее.
«Во время радения начальствует всегда пресвитер или священник, и ему помогает диакон. Прежде у нас был один священник Рябошапка и один диакон Балабан, но потом, когда они уже очень сделались известны в здешней местности и их начали теснить сильно, по наговорам батюшки, то всё общество решило, чтобы постоянного священника не выбирать, а должность эту должен исполнять каждый член общества, в доме которого происходит радение. Таким образом, почти каждый бывает священником хотя раз в год, и это еще лучше, так как более согласно с духом св. писания. Когда все согласились принять это постановление, Рябошапка и Балабан ушли в полтавскую и черниговскую губернии на проповедь. Их послали потому, что они самые старые и опытные штундисты. Каждый из них знает евангелие наизусть. У нас, за всем тем, есть еще «старший» брат, выбираемый раз навсегда (т.е. пожизненно) всем обществом. Старший брат председательствует в собраниях, которые бывают по особенно важным случаям. Он пользуется среди всех особенным почетом и имеет в делах, касающихся всего общества, решающий голос. Теперь старшим братом у нас здешний староста. Старший брат совершает браки и крестит нововступающих.
Если кто желает жениться у нас и получить на то согласие как своих, так и невестиных родителей, тогда он отправляется к старшему брату и заявляет ему об этом. Тот экзаменует жениха из священного писания и затем назначает день свадьбы. В этот день собирается радение в доме родителей невесты и туда является жених. После молитв и чтения евангелия, старший брат благословляет жениха и невесту, и брак совершен. Жених и невеста могут и до венчания жить как муж и жена, но нужно только, чтобы об этом знали родители. Муж и жена могут также развестись впоследствии, с разрешения старшего брата, если почему-либо не сошлись.
Когда собралось несколько человек нововступающих, то старший брат назначает время для крещения. Крещение обыкновенно происходит поздно вечером или ночью, и называется «вводным». Совершается оно так: прежде всего с вечера происходит радение, братья и сестры молятся о вновь вступающих и затем, когда сделается совершенно темно, все надевают белые рубахи и идут к реке. При этом мужчины идут впереди, а женщины сзади. Когда пришли к берегу, старший брат берет каждого нововступающего за руку и вводит сам в реку (от этого крещение называется «вводным»). Мужчин ставят по правую сторону, а женщин по левую. Затем старший брат читает над ними молитву, все хором поют псалом, брат благословляет их и выводит поодиночке из реки. В таком же точно порядке все отправляются назад, — нововступившие причащаются, поются духовные песни и затем все расходятся по домам.
Если кто хочет выйти из общества и пристать к другому толку или снова сделаться церковником, то мы не препятствуем этому и не мстим, как делают другие сектанты. В этом отношении мы придерживаемся полнейшей терпимости.
Мы также и причащаемся. Причастие называется «преломлением хлеба» и совершается наподобие тайной вечери. Священник берет белый хлеб, преломляет его на столько частей, сколько присутствует при радении братьев и сестер, и дает каждому его часть. Затем выпивает из кубка немного вина и поочередно подает всем прочим. Спорный вопрос составляет у нас причащение детей до десятилетнего возраста. Некоторые причащают их, а другие нет, и до сих пор еще не решили.
Праздников мы не признаем никаких на том основании, что сам Иисус Христос благословил труд апостолов в субботу и защищал их от нападок фарисеев, которые порицали апостолов. Впрочем, многие из штундистов празднуют воскресенье и другие праздники по привычке, оставшейся у них с тех пор, как они были еще церковниками или же по необходимости отдыха после трудов».
Конечно, передавая рассказ Домахи, я изменил язык, чтобы не утомлять читателя непонятными для многих малорусскими выражениями, но самую сущность рассказа и сопоставления молодой девушки я передаю в точности. Её страстная, убедительная и разумная речь положительно поразила меня. Не знаю, многие ли самые развитые наши барыни сумеют говорить так, как говорила эта крестьянка.
— А полиция не преследует вашу секту? — спросил я.
— И еще как, — отвечала Домаха. — Сначала, как только появился штундизм, гонения были особенно сильные: штундистов подвергали арестам, делали обыски, держали в тюрьмах, судили и даже ссылали в Сибирь, но потом сделалось немного легче и мы было вздохнули свободнее, но потом опять началась старая история, в особенности с тех пор, как начались волнения по большим городам и развелись социалисты. Да оно всё бы ничего, если бы только урядников не было: от них нам житья нету. Урядник раз арестовал в одной деревушке, населенной одними штундистами, социалиста и с тех пор не только сам, но и становой нас прямо всех социалистами зовет и всё грозит всех со света сжить. И куда нам быть социалистами: вся основа нашего общества в религии заключается, а социалисты никакой религии не признают. — Впрочем, начальство лучше знает: ему виднее, — с иронией произнесла Домаха, и начала просить, чтобы я никому не рассказывал слышанного.
Часов в восемь вечера хозяева возвратились домой. Старуха с невесткой начали убирать скот, доить коров, загонять овец; вскоре затопили печь. Хозяин со старшим сыном возился подле лошадей.
Чтобы не стеснять их своим присутствием, я взял книгу и забрался в самую глушь сада. Сев под кустами черной смородины, я мог свободно наблюдать за всем происходившим во дворе, не будучи сам заметен.
Уже совершенно стемнело; выплыла полная луна и осветила верхушки деревьев, бросая на землю причудливые узоры листьев и ветвей. От реки поднялись густые испарения и столбом стояли над берегом. Я уже хотел было выйти из своей засады, как вдруг в саду показался старик-хозяин, ведя с собой собаку. Он привязал ее в углу и, прикрикнув, чтобы она лежала смирно, ушел в хату. Скоро должны были собираться братья и сестры, и потому старались удалить всякий шум. Однако, для меня близкое соседство большой собаки было не совсем приятно. Каждую минуту она могла выдать мое присутствие лаем, но делать было нечего, приходилось ждать.
Скоро скрипнула калитка, и в дом начали проходить поодиночке мужчины и женщины. В полчаса я насчитал 57 человек, пора была и мне выйти из засады, но собака отрезывала отступление. Раздумывая, как поступить, я увидел Домаху. Она шла к погребу, стоявшему за домом. Я окликнул ее, собака зарычала, но тут подоспела Домаха и заставила ее лечь.
Подождав еще немного, я направился в молельню, помещавшуюся налево от сеней.
Это была комната немного больше моей, чистая и высокая. По бокам у стен, в два ряда, стояли длинные скамьи, вроде нар. На них с правой стороны сидели мужчины, а с левой — женщины. Прямо, против дверей, стоял небольшой столик, покрытый белым полотенцем. На столике лежал массивный серебряный крест, без всяких изображений, евангелие и маленькая черненькая книжечка. В двух серебряных подсвечниках горели тонкие восковые свечи, едва освещавшие комнату. За этим столиком сидел хозяин, а напротив его, спиной к дверям, на низком табурете — низенький коренастый человек с козлиной рыжей бородкой. Это был дьякон. Мое появление, как я заметил, всех покоробило, но никто ничем не выразил мне своего неудовольствия, а мужчины даже со вниманием подвинулись и дали мне место на передней скамье.
Наступила тишина. Хозяин дома, исправлявший должность пресвитера, взял черненькую книжечку и прочел из нее молитву (впоследствии я узнал, что это был сборник духовных песен лондонского издания, доставляемый из-за границы контрабандным путем, за дорогую цену). По окончании молитвы, все поднялись с своих мест и громко пропели: «Аминь!» Затем встал пресвитер и, сложив на груди руки, произнес импровизированную молитву, приблизительно следующего содержания: «Господи, вразуми и настави пришельца на путь истинный; дай ему правильно понять учение наше; если он имеет против твоих верных слуг какой-нибудь лукавый или дурной умысел, то просвети и избавь нас от могущей произойти через то напасти. Братия, помолимся, да сойдет на него благодать Божия!» В ответ на этот призыв, все хором пропели: «Дай, Господи!» Молитва, очевидно, касалась меня. Пресвитер сел на свое место и, взяв книжечку, объявил: «Песнь 7-я». Все опять хором запели довольно бессвязную духовную песнь наподобие псалма. После песни пресвитер прочитал из евангелия нагорную проповедь, собрание заключило ее пением: «Аминь!» и затем пресвитер начал поочередно читать каждое блаженство и толковать его. Эти толкования были настолько просты и удобопонятны, что сделали бы честь любому сельскому священнику. Проповедь продолжалась часа два; между тем я даже и не заметил, как пролетело это время. По окончании проповеди, все опять пропели хором гимн, пресвитер снова произнес импровизированную молитву, в которой молил о даровании всем присутствующим благосостояния, хорошего урожая, «прекращения смуты в русской земле», здравия и благоденствия царствующей фамилии, ограждения секты от козней врагов и, в заключение, благополучного окончания моего путешествия. Все штундисты заключили молитву возгласом: «Пошли, Господи!», и начали подходить целовать крест. Радение было окончено. Я узнал, что иногда во время радения разбираются чисто схоластические вопросы в форме беседы всех братьев и сестер.
В общем «радение» оставило во мне благоприятное впечатление. Здесь всё шло чинно, толково и весьма благочестиво. Здесь не было и следа тех бесчинств и распутства, какие мне пришлось видеть раньше и после этого на радениях скакунов, бегунов, молокан и горлодеров в бессарабской, курской и тамбовской губерниях. (Чтобы кто-нибудь не предположил, что штундисты, стесняясь моего присутствия, могли опустить некоторые обрядности, замечу, что я делал самые тщательные справки, но это ничем не подтвердилось).
Выйдя из молельни, я, соблазнившись прекрасной лунной ночью, прошел несколько раз через село. Вся правая половина села отличалась мертвой тишиной: везде были заперты двери и лишь изредка из-под ворот доносился лай собаки. Зато по другую сторону реки велись хороводы, пелись песни, и заметно было оживление на улицах. Штундисты песни и танцы считают грехом, поэтому их девушек никогда не встретишь ни на «вулице», ни в хороводе, ни на «вечерницах», ни на «досвитках».
На другой день я посетил расправу, где разбиралась жалоба одного штундиста на церковника. Истец жаловался, что церковник заведомо вытравил лошадью его овес. Дело разбирали недолго: ответчик не запирался в совершенном проступке, и суд, состоявший из нескольких почтенных стариков, под председательством старосты, определил возвратить жалобщику потравленный овес натурою. Решением этим остались довольны как истец, так и ответчик. По окончании схода я заговорил с последним и, между прочим, спросил его мнение о штундистах. Я был вправе ожидать более или менее пристрастного ответа, но, к моему удивлению, он отозвался о них с самой хорошей стороны. По его словам, это были самые тихие, трудолюбивые и добрые люди. Прежде в селе было два кабака, и штундисты своим влиянием добились закрытия их, а на вырученные деньги выписали из Одессы хорошую пожарную машину.
Только одни хорошие отзывы о штундистах я слышал и от многих других знающих лиц.
