(РАССКАЗ)
С любовью посвящаю нашим Воскресным школам.
I
Кладбищенского сторожа Антона знали все.
Фамилии и отчества никто не знал, не знали также, откуда он был родом. Антона знали все те, кто имел родственников, почивавших вечным сном на кладбище. Всегда охотно рассказывавший разные были и небылицы, Антон прослыл человеком всезнающим.
Кладбище находилось за городом на возвышенности, утопая в зелени; с кладбища открывался чудный вид на город и на море.
Особенно хорошо было в обители земного покоя весною. Щебетанье пташек, нарушавшее покой окрестности, уносило куда-то вдаль; одна за другой картины прошлого воскресали в памяти, вспоминалось счастливое детство. Шум и сутолока городской жизни сюда не доносились.
Антон любил, когда его спрашивали о чем‑либо: стоило только задать вопрос, и сейчас же он отвечал, как философ, не торопясь, обстоятельно, со всеми мельчайшими подробностями. И нужно было отдать ему справедливость – старик всегда отвечал дельно и разумно. Будучи грамотным, читая кое‑что, к тому же прожив почти всю жизнь на кладбище, повидав на своём веку много слёз и горя, Антон во всех случаях жизни мог дать толковый и полезный совет.
Жил он в сторожке один, без детей и жены. Рассказывать же о своей семейной жизни он не любил, а если случалось, что кто‑нибудь спрашивал его об этом, то после этого лицо его покрывалось глубокими морщинами, приятный старческий голос становился резким. Видно было, что у Антона семейный вопрос – вопрос больной. По‑видимому, у него в семье, если таковая была, произошло несчастье.
II
Был конец апреля; природа была в полном расцвете; всюду зелень и благоухание вселяли в грудь новые силы душа рвалась к чему-то неведомому, но красивому, чудному и прелестному.
Кладбище тонуло в зелени; любимые могилы, обсаженные дорогими цветами, представляли из себя чудный ковёр, и благоухание неслось по всему кладбищу. Много посетителей было в этот день, и у Антона было много дел. То здесь выражали неудовольствие по поводу плохого ухода за цветами, то там деревце наклонилось, и т. д.
Антон суетился весь день. К вечеру народу стало меньше, и только было Антон присел, чтобы отдохнуть, как вдруг услышал красивое детское пение.
«В тот край стремлюсь всем сердцем я» — неслось издали. Антон насторожился: что это за пение, да где же это и кто поёт? — недоумевал он.
«Забыто зло житейских бед,
Не льёт слеза с ланит» —
пели дальше. Немногочисленная публика также, видимо, с удовольствием слушала это пение.
Антон не вытерпел и пошёл по направлению, откуда неслись звуки. Вскоре он увидел толпу детей; они стояли вокруг молодого человека и пели.
Антон не знал, что ему делать: правило петь на кладбище не разрешалось, кроме отпеваний покойников. Запретить же этим детям у него не хватило духа, да к тому же пение вскоре прекратилось.
Молодой человек, стоявший среди детей, начал говорить:
— Видите, дети, как хорошо вокруг, какая чудная природа, какое благоухание! Мы здесь вдали от города, от его шума и забот. Не правда ли, как приятно быть здесь?
— Да, да, — ответили дети хором.
— Но когда мы перейдём в вечность, — продолжал молодой человек, — то там будет ещё приятнее, ещё прекраснее. Ведь мы с вами находимся на кладбище. Как много слёз проливается здесь, это как бы сокровищница слёз: здесь плачут, когда хоронят, плачут и после, приходят сюда, чтобы сказать любимому папе или маме о своём горе, приходят сироты, чтобы сказать, как трудно им жить без родителей. Ну, не будем говорить о таком мрачном, хотя таков удел всех живущих на земле, но мы имеем надежду на лучшее будущее, ибо нас ожидает вечная радость. А теперь, дети, можно идти и домой, ибо день склоняется к вечеру. Помните, где встречается эта фраза?
— Знаем, знаем, — ответили несколько голосов.
— Я знаю, — забежал вперёд с поднятым пальцем один мальчугана, — после воскресения Иисуса Христа, — начал он, — два ученика шли в Эммаус. По дороге они рассуждали о том, что произошло в последние дни. К ним, незаметно для них, подошёл Иисус и завёл разговор. Он утешал их, укреплял веру, и они, вначале смущённые, стали чувствовать себя бодрыми. Когда же они подходили к селению, то Иисус сделал вид, что хочет уйти от них, они же просили не уходить, говоря: «Останься с нами, ибо день склоняется к вечеру».
— Правильно, хорошо, — сказал молодой человек, и все направились к выходу.
Антон стоял точно поражённый. Страх, удивление, радость — всё смешалось в одно и выражалось в его взгляде. Когда же он пришёл в себя, то увидел, что стоит один около могилы недавно схороненного мальчика Ларина, в руках же он увидел какой-то листок. Кто и когда ему дал этот листок, он не помнил. Когда же он взглянул на листок, то прочитал на нём: **«Сеятель»**.
Антон изменился. Каждый раз, когда он закрывал ворота за последним поздним посетителем, он торопился в свою сторожку и, усаживаясь поудобнее за столом, принимался чуть ли не в сотый раз читать **«Сеятель»**.
— Ну, как хорошо написано, как верно и истинно, и уж похоже на то, как рассказывал тот мальчуган: «День склонился к вечеру, останься с нами», — вспоминал любимые теперь слова Антон.
**«Сеятель»** он выучил почти наизусть; рассказ о возвратившейся дочери, которая нашла дверь некогда покинутого ею дома открытой, всякий раз вызывал у него слёзы. — Ишь ведь, как любила её, непутёвую, мать! «Так Господь любит и нас», — читал он дальше, но это место не поддавалось его пониманию: что значит Господь любит нас? — Неужели Бог любит нас, грешных, ну, допустим, меня? Ну, что я такое? Самый плохой человек, жену прогнал от себя, когда услышал о ней нехорошее; ну, если бы простил ей, быть может, и доныне мы жили, были бы дети, было бы у меня утешение, а теперь вот один как перст, умру — и костей некому прибрать. А та мать, ведь как дочь обидела её, она всё же простила ей, даже и двери ночью не запирала, а я? — при этом он начинал плакать. В его памяти воскресала эта ужасная ночь, в которую он выгнал из дома свою жену.
Давно это было, он был ещё молодым человеком. Жили они в селе ладно, но вот стали носиться слухи, что жена его обманывает, а однажды в кабаке товарищи посмеялись над ним. Домой вернулся он поздно, сильно шатаясь, поднял с постели ничего не подозревавшую жену и велел ей уходить из дому. Ни уверения жены, что на неё клевещут, ни мольбы, ни слёзы не помогли. Антон ещё более ожесточился, и она ушла, ушла и больше не возвращалась.
Прошло более 30 лет, но Антону показалось, что всё это было недавно. Картины былого вставали во всей своей полноте, отмечая всё до мелочей.
Антон схватился обеими руками за голову и глухо стонал.
— Зачем, зачем я не простил ей? Зачем прогнал её? Зачем прогнал её, — произносил он сквозь слёзы.
Была уже глухая полночь, когда Антон, обойдя вокруг церкви, пришёл и лёг спать.
(Окончание следует).
С. Б.