Жизнь для Христа: Биография и свидетельство брата Виталия Александровича Гомона
Я родился в 1956 году. Однажды в кулуарах мы с братом Эдуардом заметили, что в братстве появилась целая когорта братьев, рожденных в этом же году, и многие из них занимают служения. Это оказалось не случайностью. В то время молодые родители, пытаясь сохранить своих детей, объединялись и воспитывали их в христианском духе. Им нужно было противопоставить что-то гонениям и уберечь семьи, когда уже принимались инструкции, запрещающие детям посещать собрания. Пробужденная часть родителей, вставшая в проломе за свои семьи, сохранила своих детей. На этих детях лежит печать родительского благословения. Родитель, жертвующий ради детей во имя Господа, подобно матери Моисея, плетущей корзинку [Исход 2:1-4], непременно увидит успех и благословение на своем ребенке. Те же родители, которые не были озабочены этой проблемой и попустительствовали, лишились своих детей. Эти дети ушли в мир, и хотя некоторые из них, быть может, сломленные, позже возвращались, они уже не могли нести того труда в церкви, какой несут потомки тех, кто встал в проломе в 60-х годах.
Мы видим эту особую группу — второе поколение тех, кто выстоял. Я не знаю, какое вы по счету поколение. Третье. Наша задача — передать знамя тем, кто в третьем поколении. Первое поколение что-то передало нам. Мы брали это, и не всегда мы поступали правильно. За кое-какие вещи нам стыдно, и мы опускаем голову. Как могли, так и шли. Что-то мы передаем вам. Теперь ваша задача — не уронить это знамя, а сохранить и приумножить. Уроки истории — это тот багаж, который мы хотим вручить вашему поколению.
Так получилось, что моя биография стала историей. Моя жена — тоже ходячая история. Два ходячих историка живут в Киеве. Я заметил, для того чтобы преподавать историю, нужно жить в ней. Однажды, перебирая документы в архиве, я понял, как легко это делать человеку, который прожил это время. Тот, кто не прошел через полосу гонений, перебирает бумаги равнодушно. А вот человек, переживший это, встречая в архиве фамилию, видит перед собой глаза этого человека. Он вспоминает себя маленьким и облик того, о ком написано. Иногда хочется прижать документ к груди, когда находишь свидетельство о том, как братья не уронили христианского достоинства, и ты так рад и счастлив.
Я родился в Киеве и прожил там до 2020 года. Город, называемый «матерью городов русских», сам располагает к тому, чтобы стать мне историком. Я жил на Печерских холмах, и из моих окон были видны купола Киево-Печерской лавры. В детстве у меня было прозвище — Витя Печерский. Это прозвище было мне приятно.
Представьте: Киево-Печерская лавра тогда была музеем атеизма. Меня, как и весь класс, водили туда на экскурсии. Там была экспозиция, посвященная «пробужденному братству». На стендах стояла конфискованная утварь, журналы на синьке. Ты смотришь на это в составе класса, а там еще знаменитая канистра, и тебе подводят к ней со словами: «До чего додумались эти сектанты, раскольники». А у тебя замирает сердце. Но однажды мы пошли туда подростковой группой, и с нами пошел сын того брата, у которого эту канистру изъяли. И когда смотритель что-то рассказывал, мальчик заявил: «А это наша канистра, у нас её забрали». Дети того времени были смелыми. 1961 год воспитал бесстрашных детей, которые не стеснялись заявлять о своей вере. Это поколение несло на себе удивительную нагрузку.
В то время собрания проходили в лесу. Наши собрания собирали до 400 человек — это была одна из самых больших церквей в 60-е годы. Киев находится на границе лесостепи и лесной зоны, поэтому лес был рядом. Каждый сезон открывался стихотворением: «Снова лес, дорогой, снова вместе, друзья, равнодушными быть в этом месте нельзя». Верующие продумали систему безопасности: патрулирование, засады, «секреты». Самые активные в этом деле были подростки. Им нравилось бегать, быть на подхвате. Это напоминало мне того юношу, который подсказал Павлу о заговоре [Книга Деяния Апостолов 23:16-22]. Подростки вездесущи, все слышат и падки на героику. Это была настоящая героика. Например, на Пасху они могли мелом на асфальте написать «Христос воскрес! Воистину воскрес!». Гонения превращались в своеобразную игру в сыщиков-разбойников. Ты пишешь, а милиция идет по следу. И вот «сыщики» догоняли «разбойников», отводили их в милицию, а родители вечером вызволяли детей.
Киев — это еще и «совет родственников-узников», где люди искали совета. Эта атмосфера затрагивала и нас. Бабушка была строгой, и когда мы пели под окном «Слава в вышних Богу, и на земле мир», я трепетал, но все обходилось. Власти в больших городах, таких как Киев, Москва, Калининград, вели особую тактику. Туда приезжали иностранцы, поэтому гонения носили избирательный характер. Арестовывали точечно, чтобы ослабить «агрессивную», с точки зрения властей, часть церкви и усилить лояльную.
На моих глазах разворачивалась драма, как власти обуздывали киевскую церковь. В истории это явление получило название «Киевский эксперимент». КГБ проводил эксперимент над киевлянами, чтобы их приручить. И однажды генерал КГБ сказал: «Киевский эксперимент удался». Для меня, как молодого члена церкви, это обернулось драмой на членских собраниях, шумом, когда две партии не могли разобраться: кто-то был за регистрацию, кто-то против. Ты сидел и не мог понять, кто прав, ведь и те братья хорошие, и эти. И я участник этих разделений. Поэтому, когда я читаю учебники истории, я вспоминаю эти собрания и документы, виденные в молодости. Мне легко преподавать, потому что это не просто слова, это мои слезы, бессонные ночи и переживания. Я рассказываю как очевидец и свидетель. Мое поколение — еще свидетель тех времен. А теперь вы должны воспринять это. Если это станет вашей радостью и болью, если вы сочувственно отнесетесь к этим проблемам, значит, мое преподавание достигло успеха.
Вы встретите такую фамилию, как Леонид Коваленко. Одни считают его плохим, другие — хорошим. А я пересматриваю 52 биографии мучеников, которые он написал. Он находил родственников, записывал их воспоминания. Я не знал, что этот человек так любит историю. Мы шли рядом в собрании: он высокий, а мне лет семь-восемь. Дядя Лёня вел меня за руку и что-то рассказывал, спрашивал об уповании. Он гладил меня по голове, а я не знал, что историк ведет за руку маленького историка. Это я понял только сейчас, готовясь к курсу. Мне бы сейчас у него поспрашивать, но увы. Я имею в руках только книгу с биографиями и воспоминания о человеке, который гладил меня по голове. Это преемственность. Кто-то передает тебе что-то, и теперь ты должен оставить свой след.
Я вспоминаю своих отцов. Некоторые из них споткнулись. Но разве отказываются от отцов? Если он оставил след в твоей жизни, выписал путевку в жизнь, крестил тебя, заступался, когда приходила милиция, ставил себя под удар, чтобы ты, неоперившийся, мог вырасти. А потом он устал, как писал Храпов: «И устало поникла его седая голова на грудь». Вставай теперь ты и замени его. Вспоминаю Ефима Тимофеевича Коваленко, который в грозные 60-е годы нес это знамя еще с 20-х, прошел сталинские лагеря. Он рукополагал многих. Молодые делали большие дела, организовывали братство, а Коваленко был отцом, наставлял и учил. Если нужно было ехать в Архангельск, он брал котомку и шел.
Однажды он разговаривал с неверующими студентами. Он стоял за кафедрой и сказал: «Молодые люди, через сто лет все ваши черепа будут наполнены песком». Аргумент железный. Этот старик с окладистой бородой, как с портрета христиан 20-х годов, с благородным лицом, спокойно рассказывал историю. Однажды во время засухи верующие собрались в лесу молиться о дожде. В этот момент их окружила милиция, чтобы разогнать. И начался дождь. Верующие шли из лесу, и рядом с ними шел офицер милиции, и этот старик мирно толковал с ним под одним плащом. Это история, и ее нельзя отнять. Умели старики разговаривать с властями.
Вспоминается другой случай. Первые 15 суток, нас везут в машине, неоперившийся юнец говорит: «Давайте петь». Рядом в закутке сидит старик, бывший областной пресвитер, примкнувший к братству Лукьянчук (Львовская область). Он бросил фразу: «Не тот поет, который в начале поет, а тот, который в конце поет». И мне расхотелось петь. Этот брат отсидел много и видел много на своем веку. Эта фраза учила не спешить.
Или суд. Мы стоим под зданием суда, где судят нашего брата. Нужно прорваться в зал. На скамеечке сидит брат, опустив голову, и молится: «Братья, молитесь, там ему тяжело, ему нужно последнее слово, молитесь, чтобы Бог дал ему слово». Он пришел не прорываться, а молиться. Мне стало стыдно, но и приятно. Он был из «автономии», но пришел поддержать детей, которых судили. Как мне не уважать этого человека?
Или Владимир Николаевич. Он был любителем организовывать детские лагеря. Мы плыли на пароходе в устье Десны, высаживались, ставили палатки. Вечером он переодевался в сохраненную одежду узника, брал тюремную ложку и у костра начинал свой рассказ. Мы слушали с открытыми ртами. Он рассказывал, как в тюрьме через него покаялся молодой человек. Администрация назвала его «опасным дядюшкой». Тогда он написал статью в зоновскую газету. Статья не дошла до печати, но вся администрация ее прочитала. Он написал, что был еще один дядюшка — дядя Том из «Хижины дяди Тома», и намекнул, кто же тогда плантатор Саймон Лекгри. Ответ был настолько метким, что администрация улыбалась и проходила мимо. Он умел разговаривать. Он был руководителем нашей подростковой группы. В те времена в регистрированной церкви не было ни одного собрания, чтобы он не говорил об узах. Он был певцом уз.
А был другой проповедник, учившийся у Проханова. Все уважительно смотрели на него, говорили: «Он у Проханова учился». И он объявлял тему: «Птичка-синичка». Я не запомнил проповедей великих богословов, а вот этого старичка запомнил. Он сидел в библиотеке, выписывал что-то из газет, а потом выходил за кафедру и читал Писание. Народ слушал. Это всё история, это моя жизнь.
Пришло время, я стал членом церкви. Встал вопрос о труде. Труд можно получить или его можно взять, увидев, что никто не делает. Нас никто не ставит, но человек видит прореху в деле Божьем и берет ее на себя. Меня на первый труд поставила сестра, которая была немногим старше меня. Она уходила в подполье, и детская группа оставалась без руководителя. Она спросила меня: «Ты не хочешь заниматься с детьми?» Я сразу согласился. Мне было 19 лет, а детям — 14. Это не входило в каноны, любой служитель задумался бы, но так случилось — некого было поставить. Чтобы дети слушались, сестра собрала их и сказала: «Если вы его не будете слушать, он убежит и распустит группу». Эта угроза подействовала, и они засыпали меня вопросами, чтобы я не сбежал. Я думал, что все группы такие активные. Но на самом деле сестра умно поступила. Мы сдружились: играли, катались на санках, вместе попадали в милицию. А потом из этой группы я взял себе жену, хотя в тот момент об этом не думал. Железное правило: на месте служения личные вопросы не решаются. Если поступать иначе — это ущерб, катастрофа и страдания. Мне даже в голову не приходило, что одна из тех детей — моя будущая жена. И ей тоже. Я женился в 32 года, а эта мысль пришла мне в 31. Судьба человека от Господа. Бог никогда не спешит и никогда не опаздывает, и твоя избранница никуда не убежит, если она от Господа. Для Бога разрешить этот вопрос — пыль. Просто мы можем собственноручно уничтожить то доброе наследие, которое Он дает, отказавшись от Него, как Иуда отказался от своего апостольства, растоптав своё призвание.
Второе служение — руководство молодежью, уже в 200 человек. Я был самозванцем, братья не знали, что со мной делать. Тогда братство уже взяло курс на регистрацию, была семья Винс, которая сопротивлялась. Георгий Винс находился в тюрьме, его жена, переводчица, была активная сестра. Она дружила с детьми Георгия Петровича. Старшая дочь, девушка, не могла влиять на молодежь напрямую, но могла влиять на меня. Она вывела меня в люди. Я оказался под ее опекой, попадал на разные молодежные общения, встречался с лидерами братства. Фактически у нас было теневое руководство, и братья не препятствовали, пока власти не начали давить. В 70-е годы я получил свой срок.
Это случилось в Закарпатье. Я попал в центр молодежного общения в горах, куда съехалась молодежь. Там был даже оркестр. КГБ уже ждало нас. Когда началась облава, организаторы ушли, и я остался с микрофоном. Моя первая публичная проповедь. Я не помню, что говорил, но кто-то потом сказал: «Все исполнилось». Меня, почему-то именно меня, а не руководителей, задержали и дали 15 суток. Формулировка была потрясающей: «Топтал траву в заповедном месте». Меня отправили в Берегово, в трех километрах от венгерской границы. Там все говорили по-венгерски. В камере я столкнулся с двумя идеологиями. Я был воспитан в духе, что все вокруг враги, а мой сосед, Сережа из Бреста, считал, что для Господа нужно делать все хорошо. Он мыл машину милиционера тщательно, а я поначалу брал по одному полену. Но он учил меня на примере. В итоге венгерские милиционеры, религиозные люди, относились к нам хорошо, угощали салом и кофе. Я понял урок: нужно делать добро всем и любить врагов. Но есть черта, которую нельзя переступать. Однажды пьяный арестант сбежал, пока мы мели двор, а конвоир ушел. Мы нажали тревогу. Я понял: даже при добрых отношениях нельзя брать на себя обязанности конвоя.
Навестить меня приехал отец, инженер в галстуке, с арбузом. Он спросил у оперативника: «Ну как тут мой сын?» Ответ: «Дисциплину не нарушают». И короткая фраза отца: «И я рад сидеть». Это утешило меня больше долгих бесед.
Позже я попал в неприятную историю в Москве. Мой знакомый, Петр Винс, сын Георгия Петровича, диссидент, пригласил меня почтить память погибшей советской конституции у памятника Пушкину. Там были Сахаров, Боннэр, иностранные корреспонденты. КГБ было подготовлено. Они раскачивали толпу. Сахаров призвал всех снять шапки. И сразу стало ясно, кто есть кто. Я не мог снять шапку, но и не мог ее надеть — я не был диссидентом. Я понял, что это не мое место. После этого был вызов в КГБ, но они поняли, что я посторонний. Однако на собрании в институте этот факт огласили, и я думал, что меня осудят. А наутро все стали со мной здороваться и просить рассказать. Я стал популярным.
Как я стал преподавателем? Однажды меня отправили на курсы. Братья выдвинули меня как преподавателя истории. Иван Петрович, узнав об этом, предложил мне заниматься историей. Сыграло роль и то, что он когда-то в печати руководил моей женой. Я должен сказать, что Иван Петрович для меня пример. Он был фанатиком-историком. Рассказывали, как он, узнав о книге на чердаке, бросил еду, переоделся и полез туда. Или как в трудные времена, когда его не признавали, он не роптал, а писал в стол. Он был испытан. И те книги, которые мы имеем, — это плод его рук. Бог благословил его за то, что он не опустил руки.
Однажды я услышал историю о том, как в камере сидели двое: брат Келлер, который умел красиво рассказывать, и Иван Петрович, который мог молчать. Жарко было, они развесили одежду, заслонив глазок. Пришел администратор, разозлился. Келлер сказал что-то дерзкое. Администратор ушел за дубинками. И тогда Иван Петрович спокойно объяснил начальнику, что молодой человек имел в виду, что не променяет вечное царство на его звезду. Гнев утих. Молодой Келлер говорил потом, что отцы в трудную минуту встают впереди нас. Я спрашивал Ивана Петровича, было ли так на самом деле, но он молчал. И я так и не узнал.
Друзья, вы думаете, что экзамены — это только то, что здесь вам предложат? Это только начало. Был случай перед сталинскими репрессиями, когда курсы закрывали, и ответственный предложил студентам написать ходатайство, проявить себя. Они поникли головами и промолчали. Тогда он сказал: «Экзамен должен был состояться завтра, но он состоялся вчера, и мы его не выдержали». И распустил курс. Так и вы, приехав в свои церкви, будете сдавать экзамены. Перед вами станут нестандартные ситуации. Достаточно одному человеку в фуражке прийти в вашу церковь, и вы останетесь один на один с КГБ, за вашими плечами будут лишь несколько испуганных старушек. Заметьте, те, кого не берут, чаще боятся, а тот, кто знает, что он взят, должен быть спокоен, заслоняя собой других. Бог оберегал их и будет оберегать вас, ибо Он вчера, сегодня и вовеки Тот же [Евреям 13:8]. Время заканчивать. Помолимся.